«Ораниенбаумцы? Где?» — из одной из дверей в покинутый мной коридор действительно выходила новая толпа юнкеров.

«Надо бежать к Временному Правительству, чего медлишь?» — работала мысль. — «Нет, постой!» — и что-то толкнуло меня к выходящим юнкерам.

«Юнкера стой!» — заорал я и начал говорить. Что я говорил, я не отдавал себе отчета. Я призывал и проклятия матерей за оставление Дворца, за позор, которым покроются их погоны, эта ступень к высокому званию офицера, я и взывал к товариществу, к традициям. Юнкера мрачно слушали меня. А когда я выкричался, то снова пришли в движение, но уже тихо и безмолвно. Но все же несколько человек бросились ко мне и со слезами стали просить прощения за уход: «Но что мы можем сделать! С нами нет офицеров! Мы попробовали, после первого раза, когда вы говорили с нами о шествии из города народа с духовенством, выбрать начальников из юнкеров. Но ничего не вышло, когда те начали распоряжаться. Сами же выбиравшие стали отказываться. Вот если бы у нас были такие офицеры, как капитан Галиевский вашей Школы, то этого не было бы… Простите, мы побежим, а то отстанем от товарищей, будет хуже!..» — и они побежали к удалявшейся роте.

Опять пустынные коридоры, лестница и, наконец, Портретная Галерея. Никого. На полу винтовки, гранаты, матрацы. А со стен в скованных золотых рамах стоят, во весь рост, бывшие Повелители могучей, беспредельной России.

«Счастливые! Вы безмятежно спите!» — в благоговейном страхе взглянул я на портреты Владык моих предков, которые так им служили со своими современниками, что перед Россией трепетала Европа. «А теперь!..» — и я стал молиться Богу, с просьбой прощения за кощунство, которое я собой представляю, шагая по этому залу.

«Скорее, скорее отсюда», — неслось в голове, но ноги не слушались, и я уже едва плелся. «Какая длинная галерея! Я не дойду. Это что? А, да, след от разорвавшейся бомбы. Бомбы? — Да, да, бомбы!» — «Господин поручик, вы куда?» — и из-за портьеры, обвивавшей вход в залу из Портретной Галереи, показалось двое юнкеров нашей Школы, но кто — я не узнавал.

«Идите в полуциркульный зал; там есть наши и Никитин, член Временного Правительства».

«Ах да, спасибо», — и я опомнился. «А где само Временное Правительство?» — спросил я, снова овладевая собою.

«Оно? Не знаем!» — «Здесь, господин поручик!» — раздался голос справа из маленькой темной ниши.

Я бросился туда. В ней лежало и стояло несколько человек юнкеров с винтовками в руках. «Что вы делаете?» — спросил я.

«Мы в карауле при Временном Правительстве — оно здесь, направо», — и мне указали дверь.

Я вошел. А. И. Коновалов выслушал доклад, затем я вышел из маленького кабинета и пошел в галерею. И здесь я сел на маленький диванчик. Скоро выскочила женщина и, говоря, что она представительница прессы и поэтому, представляя собою общественное мнение, может быть совершенно спокойна, что ее никто не тронет, металась от одной двери к другой. Меня это смешило.

Посмотрит направо, напротив, на дверь, на винтовую лестницу, сейчас же отскочит и бросится в зал. Но вот выскочил штатский, схватил ее под руку, и они побежали в зал.

Сидеть было приятно. Мягко. И я с удовольствием сидел. В голове было так тихо, спокойно.

Вышел Пальчинский, за ним Терещенко.

«Нет, это неприемлемо, я категорически утверждаю!..» — доносился до меня голос Пальчинского. «Надо вернуть юнкеров! Послушайте, бегите, верните юнкеров», — продолжал он.

«Ах, это ко мне относится!» И я попытался подняться.