«А, револьвера испугался», — подумал я, заметив, что его глаза смотрят на мою руку, сжимавшую наган, который я забыл спрятать в кобуру. И от этой мысли рука было дернулась к кобуре, но сразу не попав в нее, я оставил руку с револьвером в покое.

Но вот и вестибюль, с которого началось наше победное торжество, приведшее к нескольким десяткам пленных и потере прапорщика.

В вестибюле была группа юнкеров и еще каких-то людей. Я бросился к юнкерам:

«Сейчас наверх. Налево, через один зал, а затем через другой, в коридор.

Там увидите открытую дверь налево, на лестницу. И там стоит часовой — юнкер Шапиро. Так немедленно отправляйтесь туда… Но почему вы без винтовок? Что это за люди?» — озадаченно-недоуменно, ничего не понимая, спрашивал я.

«Мы… Дворец сдался…» — наконец мрачно ответил один юнкер.

«Сдался?!.. Вранье, не может быть», — и я бросился в дверь под арку. Под аркой шумело, гудело, двигалось. И я, рванувшись в поток, напирающий в те же двери, что и мне нужны, проталкивался, дрался, и снова проталкивался, пока не очутился, совсем сдавленный водоворотом человеческих тел, перед лестницей в комендантскую, тоже всю занятую людьми.

От этой невольной остановки я начал уяснять, что действительно что-то случилось, но что, я не отдавал себе отчета.

«А, вот где ты? — Стой!» — оглушил меня окрик, и перед лицом, над плечами, отделившими меня от кричавшего матроса, показалась с трудом тянущаяся ко мне мозолистая, с короткими корявыми пальцами, рука.

«Он схватит меня за лицо!» — мелькнула мысль, и ужас овладел мной. И от этого ощущения я рванулся в сторону и вступил на ступеньку лестницы; и только тут я заметил, что еще немного выше стоит Комендант Обороны, а рядом высокий, с красивым лицом, вольноопределяющийся лейб-гвардии Павловского полка. Увидев Коменданта, я сделал еще усилие и, снова протиснувшись, поднялся еще на несколько ступенек.

Он заметил меня. И нагнулся ко мне: «Саня, я вынужден был сдать Дворец. Да ты слушай», — увидя, что я отпрыгнул от него, продолжал он.

«Сдать Дворец?» — горело в мозгу.

«Не кипятись. Поздно — это парламентеры. Беги скорее к Временному Правительству и предупреди… скажи: юнкерам обещана жизнь. Это все, что пока я выговорил. Оно еще не знает. Надо его спасать. Для него я ничего не могу сделать. О нем отказываются говорить…»

«Да, да, спасать!..» — овладело моей душой новое горение. И я повернулся бежать. А навстречу тянется матрос. «В живот!» И я, нагнувшись сверху вниз, ткнул головою ему в живот и, как-то проскользнув дальше в толпу, стал пробираться. Тяжело, не понимаю как, но я продвигался вперед среди этой каши из рабочих, солдат, юнкеров, оборачиваясь посмотреть, где матрос. Но его из-за сгрудившихся тел не было видно. Но вот стало свободнее. Только одни юнкера, медленно продвигающиеся без оружия к дверям.

А вот и выскочил из толпы и побежал дальше. «Скорее за поворот. Нет, не сюда. За второй…» — и я продолжал бежать. Вот и поворот.

«В этот», — решил я и завернул.

«Господин поручик, там большевики, пулеметы», — выросли передо мною две фигуры юнкеров.

«Где?» — «За стеклянной дверью, в конце коридора. Слава Богу, что вас встретили. Мы нарочно стоим здесь, чтобы думали, что все хорошо, что мы часовые. А то в тыл баррикадам зайдут!» — говорили братья Эпштейны, юнкера нашей Школы.

«Правильно. Стойте», — и я сделал движение, чтобы бежать дальше.

«Господин поручик, ораниенбаумцы идут».

«Ораниенбаумцы? Где?» — из одной из дверей в покинутый мной коридор действительно выходила новая толпа юнкеров.