Закусив губу, Мистина досадливо стукнул кулаком по высокой луке седла. Вроде бы все шло по задуманному: «стена щитов» опрокинула смешавшиеся при переходе сухого русла ряды греков и погнала перед собой. Конница, стоявшая у пехоты за спиной, оказалась в затруднении: собственная рассеянная пехота теперь мешала им добраться до русов. Теперь всадникам придется или пробиваться через ряды пеших стратиотов, или скакать в обход, но растянутый ряд может оказаться прижат к рощам.

Вот бы греческий стратиг приказал верховым отступать! Будто мало русы уже видели следы копыт и кучи навоза там, где их было поджидала конница!

Но сам доместик схол Востока, старший царев воевода, неужели побежит, как тот неведомый стратиг на перевале у горного монастыря?

Слишком уж все просто выходит. Слишком просто…

Повинуясь короткому приказу, воеводская дружина выдвинулась вперед и вправо, поближе к зеленой стене деревьев. Помня засаду в лесу на перевале, Мистина с досадой косился на эту зелень, но в этот раз у него не было возможности проверить ее заранее.

А дружины Хавстейна, Ивора и Тормара все шагали и шагали, гоня перед собой разбегающихся вражеских пешцов. Склоны речного русла и поле за спинами наступающих уже были завалены изрубленными телами; где-то карабкались отставшие, где-то пытались ползти раненые. Попавшихся под ноги добивали.

– Ру-у-усь! – несся над полем боевой клич, похожий на вой. – Перу-у-ун!

И тут, перекрывая кличи наступающих, крики гибнущих и бегущих, над смертным полем разнесся звонкий и страшный зов трубы.

Из-за ближайшей рощицы вырвалась лавина всадников в броне, на облитых железом конях. С опущенными копьями она ринулась точно в бок наступающему справа русскому строю. Сама земля содрогалась и стонала под этим воинством. В глазах русов, когда и для человека-то доспех – редкость и сокровище, одоспешенные кони казались чем-то невероятным, невозможным. Мелькнуло воспоминание: греки говорили, что здесь рядом пещера, а в ней – лаз в мир мертвых. Будто это духи войны, неуязвимые и бессмертные, вырвались из Нави нам на горе и несут неминуемую гибель на концах своих длинных пик.

Вот оно, йотуна мать! То, чего Мистина ждал, но не мог предотвратить.

– Все вперед! – рявкнул он своей запасной дружине, спрыгивая с коня. – Бегом, ёж твою в киль!

И они побежали. Рвали жилы, сотнями ног топча землю, камни и трупы. Но катафракты были быстрее. В числе первых Мистина взобрался на противоположный берег и увидел, как разогнавшийся железный змей ударил в бок русскому строю, смял и разметал правый край, как вихрь – кучу палых листьев. Лязг, грохот, крики людей и лошадей оглушали. Одних проткнули жала копий, других стоптали копыта, третьи, отброшенные и ополоумевшие от страха, побежали. Железные всадники взялись за мечи и булавы, круша и топча тех, кто еще пытался сопротивляться.

Стяг Ивора с правой стороны еще метался среди гущи боя. Потерявшие строй русы теперь отбивались кучей. Их оставалось не меньше половины, раза в три больше, чем катафрактов, однако тем на помощь уже спешила фемная конница. Всадники пробивались через толпу отступающих греческих пехотинцев, нацелившись на два оставшихся русских полка. А из-под прикрытия деревьев выходили все новые свежие отряды греков.

Еще немного – и дружину Ивора просто перебьют, а затем отрежут, окружат и две других! Каждый из отроков Мистины понимал это, и они бежали так быстро, как, наверное, не бегали никогда.

Они успели. От ярости рыча как звери, русы навалились на катафрактов сбоку. Всадники уже потеряли разгон и оставили в телах убитых большинство пик; теперь им пришлось развернуть морды коней навстречу новой опасности.