К сожалению, Марк и Эндрю («Зови меня Энди») были парой довольно заурядных немолодых чиновников, которые проглядели мое поспешно составленное резюме, а потом попросили высказать мнение о том, как, с моей точки зрения, «современная молодежь» относится к возвращению тори к власти. И что бы я сделал, чтобы изменить это (очевидно, негативное) отношение.

Я не использовал много отличных кантианских цитат, которые мог бы оттарабанить. Вместо этого я изложил карманную философию, которую инстинктивно понял еще ребенком, чувствуя, что Марк и «Энди», возможно, ценят «простого человека» больше, чем спеца, извергающего наукообразный жаргон.

Потом я ушел, посмеиваясь над нелепостью всего этого. Всегда голосовал за либеральных демократов, потом свернул влево вместе со всем философским факультетом – и вот меня приглашают играть на другой стороне.

Сделав видео для Снапчата возле Милбанка и объявив, где я был и что делал (возможно, сразу же уничтожив все свои шансы, учитывая, что, наверное, надо себя вести осмотрительно, если хочешь работать на правительство; но кого это волнует?), я направился мимо Вестминстерского дворца к станции метро, не питая абсолютно никакой надежды, что мне предложат работу. Если и есть область, в которой меня нельзя поколебать, так это мои фундаментальные убеждения:

Равенство, Эгалитаризм и Экономика…

Интересно, что я помню, как спускался в метро и думал, что последнее «Э» – единственное, что отвечает манифесту нынешнего правительства. Факт: усердную работу следует вознаграждать. Факт: капиталистические страны мира стали самыми богатыми. Факт: значит, они могут кормить, обучать и заботиться о самых уязвимых среди нас.

Или, во всяком случае, должны бы. В Утопии и в моих мечтах.

Не было никого, кто знал больше философских теорем, чем я. Невероятно раздражающим (и бесконечно увлекательным) было то, что всегда существует другая точка зрения или мнение – одно противоречащее другому. К сожалению, за четыре долгих года построения теорий о человечестве и мире я также осознал, что обладание всеми книжными знаниями, какие возможны для человека моего возраста, о том, что движет людьми, не помогло мне ни на йоту в личной жизни. Которая была на тот момент, мягко говоря, катастрофичной.

Я также не был убежден, что на практике это помогло хоть кому-либо еще. Перечитав этот дневник, я сознаю, что, хотя в тринадцать лет и назвал себя настоящим занудой, я почти не изменился. Просто научился выражать свои детские мысли и чувства в научной форме.

Через неделю я нашел на дверном коврике письмо, сообщавшее, что мне предложили работу.

И снова я лежал на узкой койке и истерически хохотал. Потом снова прочитал письмо, уже внимательнее, и прибег к языку, который не одобряю, когда посмотрел, какую зарплату мне предлагают.

М-да. Э-э-э… о-фи-геть!

А потом я заплакал. Громко и неэстетично, добрых десять минут вытирая текущие из носа сопли.

Жалкое, но вполне оправданное в тех обстоятельствах зрелище.

Потому что был человек, с которым мне отчаянно хотелось разделить этот момент. Но которого не было рядом со мной и, возможно, никогда больше не будет.

Теперь, несколько недель спустя, я сижу здесь и думаю о том, что мне, вероятно, придется носить костюм – или, по крайней мере, элегантную куртку и слаксы, – когда выйду на новую работу меньше чем через месяц. Это не Сити, но все равно офис.

Надеюсь, оказавшись там, я смогу использовать свой голос во благо – по крайней мере, я этого хочу. Но наука о человеке говорит мне, что политики – да и все люди, коли на то пошло, – верят, что будут творить добро, а потом власть развращает их. Если честно, я понятия не имею, можно ли развратиться в аналитическом центре, но думаю, что возможно все. Только на прошлой неделе я получил еще один конверт – толстый, из плотной кремовой бумаги, – приглашающий меня в дом номер 10 по Даунинг-стрит на «чашечку чая» с Самим.