Мы поговорили о проблемах здравоохранения в городе. О настроениях больных и персонала. Иван Афанасьевич предложил, если что, заходить – просто так, не по работе. Чайку выпить. Или еще чего покрепче.

– А то одни очаровательницы вокруг работают. Конечно, это приятно эстетически. Но рюмку поднять не с кем. – Он заговорщически захихикал. – И спасибо вам, что Вареньку выручили. Она боевая, конечно, за себя может постоять. Но этот пьяный сброд…

Выйдя из кабинета главврача, я постоял несколько секунд, как богатырь на распутье. Направо пойдешь – к выходу придёшь. Налево пойдешь – красавицу найдешь… Пошел налево.

Варя что-то увлеченно писала в гроссбухе в своей сестринской комнатенке. При этом умилительно морща носик идеально прямой формы.

Я несколько секунд постоял на пороге, любуясь ей. Что-то со мной творилось нестандартное. Я будто купался в теплых флюидах, исходивших от девушки. Таблеток, что ли, попросить у нее? Это же ненормально. Думал, вылечусь, а оно только усугубляется.

Что-то яростно подчеркнув в гроссбухе, медсестра будто очнулась и посмотрела на меня строго – мол, кого принесло? Узнав меня, дежурно улыбнулась:

– Здравствуйте, Александр.

Ну хоть имя мое помнит. Уже приятно.

– Здравствуйте, Варвара. Обхожу округу дозором. Вот проверяю, в спокойствии ли вы на вверенной мне территории.

– В спокойствии и заботах. – Варя неожиданно улыбнулась, грустно, с какой-то потаенной мыслью. И слегка вздохнула.

Вот ведь язык мой – враг мой. Обычно болтается без остановки, а тут при встрече с прекрасной дамой вдруг будто замороженный, еле шевелится. Лихорадочно думал, как бы изящно продолжить разговор. Установить оперативный контакт. Но Варя взяла инициативу в свои руки:

– Присаживайтесь, Александр. Как раз чай вскипел. Только с сахаром у нас плохо.

Чай – это палочка-выручалочка. За чаем можно вести разговоры. Можно даже молчать. Чай расслабляет и сближает. Посоревноваться с ним могут разве только кофе, но это совсем для изысканных буржуазных персон, да пиво с водкой – однако тут явно не тот случай.

А потом произошло чудо с плавным течением времени и моим личным восприятием действительности. Чай был ароматный, с какими-то травяными добавками. Хотя мне сейчас никакая дурман-трава не нужна была. Главное, Варя неожиданно сняла свою маску холодной неприступности. И я будто переместился в иную плоскость бытия, наполненную мягким светом. Там разговор с прекрасной дамой тек плавно, сам собой, не подталкиваемый с усилием и натугой. И там нас было двое, мы откровенно и совершенно неожиданно рассказывали друг другу то, о чем никогда бы не рассказали в другой обстановке. Такой приступ откровенности, которая, впрочем, только радовала и сближала и за которую потом не будет стыдно.

Мы с Варей были истинными детьми Гражданской войны. Та, проклятая, глубокими шрамами легла на наши судьбы и души. Девушка рассказывала, как их семья – мама – фельдшер, отец – земский врач, бежала от голода и разрухи. Как родители выполняли мужественно свой долг, леча раненых, а потом борясь в бараках с проклятым тифом. Как в битве с эпидемией погиб отец, мужественно, до конца оставаясь на своем посту.

В ответ я рассказывал ей то, что редко кому-то вообще рассказываю. Пыльная площадь родного городка. Виселица на ней. И ужас. Если доживу до старости, то и тогда эти чувства не потускнеют.

Это был 1919 год. Зашедшие в город озверевшие беляки перевернули все вверх дном, множество народу порубили шашками, а потом на площадь вывели полтора десятка человек. Их назвали «прислужниками краснопузой жидовни». Среди этих «прислужников» были трое учителей. Их вина состояла в том, что учили они по новым советским программам, то есть «агитировали за жидовско-большевистскую власть».