Когда город отбила Красная армия, то бойцы нашли в каких-то заброшенных складах меня, тринадцатилетнего пацана, голодного, высохшего и не хотевшего жить дальше. Дядя Сева, командир дивизионной разведки, сказал: «Пойдешь с нами. Пригодишься». Я и пригодился. Тогда армия стала и моим домом, и смыслом моей жизни. И возможностью расплатиться по долгам.

Не то что я преисполнился жаждой мести, как граф Монте-Кристо из известного романа Александра Дюма-старшего. Хотя нечто подобное имело место. Но куда важнее было возникшее ясное понимание, что есть люди и идеи, которым никогда нельзя давать волю. И для борьбы с ними все средства хороши. Вот и пошел я так рано на войну, где вместе с миллионами бойцов РККА не давал воли оккупантам, белобандитам и всякой мрази с их идеей расчленить Россию и поставить вновь на колени трудовой народ. Не давал противникам новой России зверствовать, пороть людей и казнить. В этом вижу я свое предназначение и этим буду заниматься до самого конца, когда бы он ни был. Иначе после того дня, когда я потерял дар речи, смотря на виселицы в центре нашего городка, и быть не могло.

Я с этим рассказом выпал из реальности. Снова переживал все. Воспоминания эти всегда вызывают волну отчаянья, а на глаза непременно наворачиваются слезы. Потом я очнулся, смахнул слезу.

Господи, как же я распустился! Что со мной? Что обо мне подумает моя собеседница? Я подобрался, выпрямился. И увидел, что по ее щекам тоже ручьем текут слезы, и такая тоска в ее взгляде. Истинная тоска человека, который умеет по-настоящему сопереживать.

– Сколько зверья в Гражданскую вылезло. – Варя вытерла слезы и судорожно вздохнула. – Вон Гордей. Ну помощник наш, который немножко не в себе.

– Да, помню его, – через силу улыбнулся я, вспоминая юродивого, которого встретил на вокзале и который потом бросился с дрыном наперевес защищать свою прекрасную королеву. – Он еще боится военной формы.

– Боится. Белые на его глазах вырезали всю его семью. После этого он и тронулся умом.

– Как и у меня.

– Но вы смогли это выдержать и стали крепче. А он не смог. И ушел мысленно из этого мира.

Да, у меня тоже было такое состояние, хотелось погрузиться в уютную и теплую жижу помешательства. Но я выдержал. А он – нет. И не нашлось красноармейцев, чтобы подобрать его и приспособить к праведному делу.

Будто угадав, что разговор о нем, в помещении появился сам Гордей. Сгорбился на пороге, преданно смотря на Варю не то что влюбленными глазами, а как на недоступную светлую богиню.

– Мешки с корпуса вынес. Теперь работать могу. Работа нужна? – спросил он, заикаясь.

Потом опасливо, но без враждебности, покосился на меня.

– Заходи, Гордеюшка, миленький, – приветливо произнесла Варя. – Присаживайся, чайку попьем.

Гордей осторожно, будто боясь что-то сломать вокруг или повредить, прошел и уселся на стул рядом со мной. И пробормотал:

– На тебе форма военная. Военные – это крики. Пожары. Нагайка. Сабля. Страшно.

– А ты не бойся, – произнес я бодро, полез в карман и вытащил оттуда командирскую красную звездочку. – Держи. Это знак Красной армии. Тех, кто проклятых беляков, от которых пожары да казни, била и бить будет. Кто мстит за твою и мою родню.

Гордей закивал с пониманием. И на лице расползлась кривая, судорожная, но все же улыбка.

– Красные – наши, – отчеканил он. – Белые – черти.

– Это ты в корень зришь.