Тогда мы пошли на радикальные меры.

– Вещей не брать! На выход! – объявил Пупырышкин, махая револьвером.

И вся кулацкая семья под конвоем удрученно поплелась через деревню. Отвели мы их подальше, где лес срывался в овраг, по низу которого струился туман. Утро было немножко зябкое, но вскоре прохладу сменит жара.

На полянке выстроили всю семейку в ряд.

– Ну что, граждане мироеды. Каяться будем в зверствах? – деловито осведомился прогуливающийся перед строем Пупырышкин.

– Так Христом Богом клянусь, не мы это! – в сотый раз завопил отец семейства. – Вот и сыновья мои скажут!

– Ввиду отсутствия раскаянья, в соответствии с чрезвычайными правами ОГПУ, постановляем – кулацкое кубло расстрелять. Приговор привести в исполнение незамедлительно. Начинайте, Александр Сергеевич, – обернулся ко мне Пупырышкин.

Я резко выдернул за руку из строя младшего сына кулака – самого тщедушного, растерянного, на вид ему было лет восемнадцать. Толкнул его вперед, тыкая в спину стволом револьвера.

Шел кулачонок на заплетающихся ногах. Пару раз упал. Шмыгал носом. Но отважно молчал, не унижая себя мольбой о прощении. Молодец.

Мы спустились, скользя по влажной от росы траве, в овраг. Там я развернул его лицом к себе и грозно произнес:

– Ну что, выкормыш кулацкий. Судьба злодейка, а жизнь копейка. Последний раз спрашиваю – говорить будешь?

– Так нечего сказать!

– Ну, тогда не обижайся!

Парнишка как-то обмяк, глядя на меня обреченными глазами пришедшей на убой коровы.

Грохнул выстрел. И послышался сверху леденящий кровь отчаянный женский вопль, что-то типа «Кровинушка моя».

Я ткнул ногой лежащее тело. И усмехнулся. Ничего, очухается.

Перед тем как выстрелить в воздух, я нанес парню отработанный удар лодочкой – сжатой ладонью, как дядя Сева обучал, да по голове, в определенное место. Хороший прием, когда сила есть, не хочешь противника калечить, а надо его просто отключить. Так что проваляется младший Авдеенко несколько минут.

Повязал я ему руки и ноги веревкой, чтобы, очнувшись, ненароком не убежал. Кляп бы еще засунуть, но вещь опасная, задохнуться может.

Вернувшись к главному месту действа, я, глядя на кулацкую семью, деловито осведомился:

– Кого следующего?

А дальше пошли сопли, вопли. Конечно, блеф это был. И нарушение социалистической законности. Такие фокусы не практикуются уже давно. Но память о подавлении тамбовского мятежа у меня еще была жива. И тогда старый добрый трюк срабатывал стопроцентно. Вообще, когда в тебя целятся и вот-вот выстрелят, чаще логика отключается, а руководят человеком, особенно неопытным, чувство отчаянья, паника и желание выжить любой ценой.

Жена кулака вцепилась в своего благоверного и заорала:

– Говори, ирод! Все говори! Хочешь, чтобы всех детей перестреляли!

Захар попытался отскочить от нее, потом животом снес жену, так что та упала и зашлась в крик:

– Ирод! Признавайся!

Едва слышно кулак прохрипел:

– Застрелил оглоеда я! И еще раз застрелил бы, зарубил, зарезал! Потому что ненавижу всех вас, совдепию!

Ну вот, взаимопонимание и нужный градус откровенности достигнуты.

Растащили мы семейку по разным местам, чтобы не слышали друг друга. И прямо здесь, на месте, картина стала ясной. Убивал Захар вместе со старшим сыном. Остальные члены семьи были в курсе, но непосредственно не участвовали.

Потом кулацкая жена сыпала проклятиями в мой адрес:

– И тебя, как скотину чумную, расстреляют! Как ты мою кровинушку!

– Да ничего с твоей кровинушкой не стряслось, дура баба, – отмахнулся я.