Правда, общую добрую и интеллигентную атмосферу учреждения порой искажала своим присутствием делопроизводительница Настя Дятлова, дама сердца нашего Первака. Легкомысленность и мимолетная вульгарная развязность налетали на нее, как легкий майский дождик. В такие моменты она строила мне глазки и делала какие-то намеки. Хотя уверен, что она не испытывала ко мне ни тяги, ни симпатии. Думаю, ей просто хотелось уесть строгую и недоступную Варю, у которой раз в кои веки появился ухажёр, коего она не отшила сразу же. И Настю прямо подмывало для своего гаденького удовольствия попытаться разбить такую идиллию, создать напряжение между мной и Варей – это же так интересно! Есть такие женщины, которым вечно неймется. Вокруг них должно все время все искриться от напряжения интриг и чувств, взрываться и ломаться. Хотя мне все равно. Я с ней общаться не собираюсь, а с ее характером пускай Первак воюет.

Следующим вечером после удачной религиозной баталии и неудачного преследования Хватова мы сидели и точили лясы в кабинете главврача. Мы – это я, сам главврач и Варя.

Крутицын предложил отметить окончание рабочего дня. Главным его недостатком было пристрастие к спиртным напиткам, от чего на коже его лица ветвились тонкие красные прожилки. Я никогда не видел, чтобы он пил водку или коньяк. Всегда спирт, и только мензурками. Такой напиток медики нежно именуют медицинским вином. Выпив, главврач становился говорливым, любил порассуждать о мировых проблемах.

Я со смехом рассказал о выезде в Нижние Промыслы. И ввернул о том, что придется еще постараться, чтобы вытащить народ из религиозного мракобесия. Но мы на верном пути.

– Вы, большевики, переняли все замашки старой русской интеллигенции, – отозвался на это главврач. – Вы мечтатели. Вы грезите о рае.

– Мы его строим, – возразил я.

– Пока неважно у вас получается. Давно живу. И всегда вижу одно и то же. Русский народ инертен. Темен в массе своей. Он живет привычками, традициями и укладом. И ничего не меняется. Десятилетиями у нас в больнице все те же ранения после поножовщины в кабаке, где гуляют на последнее. Все те же ожоги после того, как соседям пустили красного петуха. И не вижу, чтоб что-то менялось. Все застыло навечно.

– Значит, смотрите недостаточно внимательно.

– А на что смотреть? На лозунги? Наше население – это такое болото. Большинство людей – обыватели. Им хочется хорошо поесть и спокойно выспаться, а не слушать лозунги. А мы так и не избавились от последствий разрухи. Стало, конечно, сытнее, чем в девятнадцатом году, но угроза голода продолжает висеть. А крестьяне продолжают прятать зерно. И у них все та же исконная подозрительность друг к другу и неприятие властей. А культуры меньше становится – дворянская уничтожена, а с пролетарской как-то не задается. Где оно, ваше лучшее? Где дорога в ваш рай? Я готов идти по ней и вести других. Но где? И главное – с кем?

– С нашей партией, которая толкает страну из болота.

– Да ваши советские чиновники мне все больше напоминают так осточертевших нам царских. Та же спесь, высокомерие, желание свалить ответственность на других и жажда обогащения.

– И что, все такие?

– Ну…

– Антипов? Игнатенко? – называл я ему известных в городе своей честностью и принципиальностью руководителей.

– Ну не все, – согласился главврач, с сожалением отставив опустевшую мензурку.

– Значит, есть настоящие?

– Как не быть. Но маловато их.

– А много не надо.