— Да какая теперь разница!

— Но чего ж вы нашли здесь смешного? — почти обиделся Поремский. — Вынужденная самозащита, продиктованная недвусмысленной угрозой расправы.

— Это ты будешь объяснять в прокуратуре, когда тебе попытаются вчинить превышение должностных полномочий. Ты лучше с другим вопросом определись: какого беса ты там делал, на этой Портовой улице?

— Так у меня же там свидетель проживает, — возразил Поремский, — а разглашать фамилию я не собираюсь ради его безопасности.

— Его или ее? — ухмыльнулся Турецкий. — И потом, ты уверен в своем свидетеле? Она-то тебя не продаст?

— Я очень старался, шеф, не должна, — честно ответил Поремский.

— Впрочем, я думаю, что и кулькам твоим тоже нет особой нужды афишировать свой конфуз. Но с этой минуты я не принимаю больше никаких ваших отговорок, и Елагину это скажи. И к каждому из вас, включая и Славкиных сотрудников, отныне будут прикреплены по сотруднику ОМОНа в качестве личной охраны. Попробуйте только отказаться. А что в оперативности потеряете — это уже ваши заботы, сами виноваты. Ну, у Рюрика хоть другого выхода не было, он им всем там крепко насолил, а ты — уж извини. Девка хоть хорошая? Стоило рисковать?

— Она не девушка уже…

— Это понятно.

— Да нет, в смысле моя ровесница, за тридцать, я думаю, была замужем.

— Вот это хорошо, — серьезно сказал Турецкий, чем вызвал у Поремского недоумение. — А я как раз вчера, после того, как вы разошлись, все думал, какой подход найти к Анастасии Сергеевне.

— Это кто?

— Володя, ты невнимательно слушал. Видимо, по той причине, что мозги были направлены не на дело, а на… извини, понял? Настя Камшалова — владелица едва ли не контрольного пакета акций химического комбината…

— Не продолжайте, шеф, я вспомнил. Это из-за ее пакета акций и разгорелась борьба между дядей и племянником, так?

— Возможно, но это утверждает Савельев, который сменил на руководящем стуле Камшалова после его смерти и которого теперь изгнал Киреев, чтобы усесться самому. Не знаю, а чего не знаю, того и не обсуждаю. Но Савельев говорил, и, по-моему, искренно, что Москаленко со товарищи хоть и были на его стороне, однако в решительный момент схватки предали. Я напоминаю, он не винит их, но считает, что сама судьба в данном случае их наказала. Теперь видишь расклад? Киреев — с одной стороны, Москаленко — с другой, Савельев — жертва интриг. Но в центре всего — акции мадам, или мадемуазель, хотя вряд ли, кажется, и она тоже, как эта твоя «свидетель», побывала замужем. К чему я это все, ты не понял?

— Как мне представляется, в наказание за промах вы намерены поручить мне и задушевную беседу с Настей Камшаповой? Неужели, шеф, в вас столько жестокости?

— Скажу честно, хотел я эту миссию взвалить на свои плечи. Но сейчас передумал. Если бабенка с фокусами, то там самое место тебе. И даже не думай отказываться. К сожалению, я вынужден оставаться вне всяческих подозрений, ибо тогда некому будет защищать вас. В то время как небольшое добавление к твоей уже устойчивой славе ходока мирового равновесия не нарушит. Как и не вызовет у людей умных непонимания. Я прав?

— Да, в общем, шеф… — с сомнением пробормотал Поремский.

— И в общем, и в целом, действуй.

На том и закончилась «шефская взбучка с нравоучениями».

После чего Турецкий дал Владимиру плед и велел ложиться спать на диване в гостиной, поскольку вид у важняка, несмотря на его показную бодрость и не прошедший еще азарт, был далеко не важный.