Но это было, что называется, неизбежное зло. Ничего тут нельзя поделать – служба. Хуже было иное, запретили без разрешения командования покидать территорию части, а это значило, что зимняя охота накрылась. А Хваталин поохотиться любил. Глухарей, рябчиков да куропаток в близлежащей тайге было немерено, да и зайца можно было подстрелить, сохатого завалить, чтобы потом несколько недель в мясе не нуждаться. А Хваталин поесть любил, и не просто поесть, а вкусно поесть: рябчик в домашней сметане – это, знаете ли, произведение искусства, не уступающее по своему значению картинам, скажем, Крамского или Маковского. Запреты, наложенные командованием, ничего, кроме уныния, не вызывали. Но все‑таки ходили среди офицерского состава слухи, с чем это было связано. Слухи эти были насквозь фантастическими, и верилось в них с трудом. Особенно не верилось в то, что неизвестным летательным аппаратом были уничтожены самолеты расположенного неподалеку авиационного полка. Не могло такого случиться, не война же! Да и кто бы дал неизвестному самолету безнаказанно летать в самом центре Советского Союза, где сходились на одной параллели Европа и Азия? Но, подумав немного, вполне можно было предположить, что истина в этих слухах все‑таки была, и все приготовления, которые полковник Хваталин уже начал ощущать на собственной шкуре, были связаны именно с этим.

Косвенно это подтверждалось еще и тем, что зимние отпуска личному составу были отменены. Получалось так, что все они были на территории части словно в тюрьме – туда не ходи, сюда не моги, в отпуск не смей… Слава Богу, хоть письма еще писать разрешали! И то ведь Андрей Антонович чувствовал, что все писать в этих письмах тоже нельзя. От родственников письма приходили еженедельно, но предательски смазанные почтовые штемпели на конвертах и не стыкующиеся края уголков, по которым конверты заклеивались, свидетельствовали о том, что цензура не дремлет. Поэтому некоторые тайны письмам доверять не следовало, особый отдел всегда мог появиться неожиданно и спросить – зачем и почему, не забыл ли, дорогой товарищ, что однажды присягу принимал?

Полковник Хваталин маялся с безделья. Секретный фильм, которым он располагал для демонстрации ужасов атомного оружия, был известен уже каждому, сведения о разрушениях и воздействии ядерного и химического оружия на организм законспектированы всеми, а учебно‑боевые задачи с личным составом решал неизвестный бородач. Что еще оставалось делать полковнику, если техника уже была приведена в порядок, сопутствующие задачи в принципе решены, а свободного времени оставался воз и маленькая тележка? Жены дома не было, она уже отправилась к родителям Хваталина обживать новое место и готовить уютное семейное гнездышко, если только терпения хватит дождаться демобилизации мужа. Некуда ему было время девать. И что обидно – даже скоротать его на охоте было невозможно.

Правда, кормить стали отменно. В офицерской столовой наблюдалось прямо коммунистическое изобилие, а в буфет завезли столько шоколадок «Красный Октябрь», что буфетчица украсила ими витрины, выложив красивые горки, высвечивающие серебристой фольгой. Еще там вполне свободно продавался армянский коньяк, который по слухам пил сам Черчилль, а закусить его можно было бутербродом с красной икрой, которая по офицерскому жалованью стоила прямо копейки, особенно если учитывать прошлогоднее снижение цен.