– Может, самолет? – предположил Чадович.

– Вряд ли, – убежденно отозвался Матросов. – Пусть даже в кабине самолета горел свет, вряд ли мы бы увидели его с такого расстояния. А для метеора двигается слишком медленно. Впрочем, чего гадать? Есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам… Однажды я уже видел нечто подобное. Не в лагере, – остановил он готового что‑то сказать Чадовича. – Раньше, гораздо раньше…

Это случилось пятого августа одна тысяча девятьсот двадцать седьмого года в урочище Шарагол, когда Матросов‑Блюмкин сопровождал экспедицию Рериха на Тибет. Неподалеку от Улан‑Давана они увидели огромного черного грифа, который летел наперерез яркой звезде, медленно движущейся над горами. Звезда летела с севера на юг. Когда она приблизилась, участники экспедиции увидели объемистое сфероидальное тело, которое очень ясно наблюдалось на фоне густой небесной синевы и двигалось очень быстро. Через некоторое время сияющий сфероид сменил направление полета к юго‑западу и вскоре скрылся за снежными пиками хребта Гумбольдта. Сопровождавшие экспедицию ламы попадали на колени:

– Это знак Шамбалы!….

– Вы были в Тибете? – удивленно спросил Криницкий. Матросов сделал небрежный жест рукой.

– Надо же было кому‑то посчитать горные силы англичан!

Яковлев проворчал что‑то неодобрительное. Проявить любопытство Криницкий не успел.

– Смотрите, смотрите! – закричал Халупняк, который уже закончил еду и спускался к чернеющей на снегу палатке. – Черт! Да смотрите же, больше вы такого никогда не увидите!

Над темной, едва угадывающейся в ночи вершине горы висел огромный серебристый диск. Он светился так, словно его со всех сторон освещали прожектора. Диск напоминал две тарелки, сложенные таким образом, что выемки находились внутри. Между серебристыми выпуклостями темнела щель, из которой на землю падали тонкие голубоватые лучи. Завиваясь спиралью, лучи эти образовывали ажурную фантастическую башню, основание которой начиналось где‑то на склоне горы, а вершиной являлся сам диск. Лесная тишина наполнилась странным монотонным жужжанием. Лучевая башня меняла свою освещенность – она то ярко вспыхивала, то бледнела, почти исчезая во тьме.

– Засекай направление, – хрипло сказал Яковлев, больно и жестко стискивая плечо Криницкого. – Давай, давай, ищи ориентиры, мы посветлу должны определить, где эта штука висела! Давай, дружок, не теряй времени!

Сам он наклонился к своему вещмешку, и Криницкий увидел в его руках «лейку».

Матросов, к удивлению Криницкого, торопливо вырвал из кострища рогулины, на которых крепился котелок, заметался по снежному полю, втыкая рогулины в снег.

– Быстро! – закричал он. – Делай такие же!

Что он там видел, в темноте? Тем не менее Криницкий поспешил к нему на помощь. Новые рогулины он рубить не стал, помнил место, где лежали те, что не пошли вечером в дело.

Пока Матросов возился с рогулинами, Яковлев торопливо щелкал фотоаппаратом, время от времени меняя точку съемки. Несколько раз от торопливости он упал в снег, но даже не заметил этого.

– Не получится, – с сожалением сказал Криницкий, жадно разглядывая парящую в небесах сферу. – Темно очень.

– Много ты понимаешь! – рявкнул Яковлев. – У меня пленка такой чувствительности, фотографии – четкие как китайская графика! Помоги Блюмкину!

Так‑так‑так! Криницкий едва не расхохотался.