– Серега, что скажешь? – Широкой ладонью Чадович, как лопатой, загребал снег и швырял его на стенки палатки. Варежки геолог решил не мочить, поэтому обмотал руку полотняной тряпкой, в которой не сразу можно было придать мешочек для костылей. – Веришь ты этим гребням, чтo нам свободу дадут, или нам фуфло задвигают?

Криницкий покосился на наблюдателей. Похоже, к ним нe прислушивались.

– Дырку от бублика мы получим, – сказал он. – Мы, Юрок, судя по всему, причастны к каким‑то государственным тайнам. Ты что, считаешь, эти ребята дураки? Думаешь, они искренне считают, что подпиской о неразглашении заткнут нам рты? Нет, браток, эти люди свое дело знают туго. Не думаю, что мы волю скоро увидим. Я сразу подумал, еще тогда, – а на кой ляд мы им сдались? Нагнали бы сюда людей из военной разведки, те быстро бы вынюхали, где и что находится. А взяли нас. Почему? Потому что убирать военных опасно, слухи могут начать гулять нехорошие. Другое дело – зэка. Умер Максимка – и хрен с ним. Не собираются они нас выпускать. Я даже думаю они нам после всего и жить не разрешат. Даже в зоне.

– А Матросов? – продолжая свое занятие, спросил белорус.

– Он такой же Матросов, как мы с тобой папуасы. Слышал, как его вчера этот самый Наум вгорячах назвал? Блюмкиным он его назвал. Тебе это имя что‑то говорит?

– А должно? – удивился белорус.

– Историческая личность. В восемнадцатом он застрелил германского посла в Москве. А потом работал в чека. Ну и втюхался во что‑то, лагерем его пожаловали.

– Мужики, вы серьезно? – робко спросил Халупняк. – Они же обещали!

– Обещала девка утром в поле дать, – пробормотал Чадович. – Вот оно и поле. Девки не видать!

– И что делать? – Сергей Криницкий снова покосился на наблюдателей. Яковлев что‑то разглядывал в бинокль, Блюмкин сидел рядом и что‑то задумчиво рисовал на снегу.

– Не знаю, – признался Чадович. – Но в зону не хочется. Мне и того, что отсидел, с избытком хватило. А тут глотнул воздуха, вспомнил былую свободу, так погано на душе стало! Я же почти всю Среднюю Азию проехал, на Колыме у якутов своим человеком был… Не тянет меня обратно к уркам и вохре. Не скучаю я, Сережа, по бараку усиленного режима. Уж ежели все так, как ты предполагаешь, то лучше бы кончили сразу.

– Но почему?! – тихо закричал Арнольд. – Почему нельзя выполнить свои обещания? Мы сделали то, что от нас требовали, они пусть выполнят то, что нам обещали, и все дела. Как урки говорят – зад об зад, и разбегаемся в разные стороны.

– Арнольд, сколько тебе лет? – прищурился Чадович.

– Двадцать девять. А что?

– Да ничего. Я думал, ты школу недавно окончил. Наивный ты, Арнольд, словно с немцем не воевал, вшей в окопах не бил. Это мне надо таким быть, я всю войну в глубоком тылу отсиживался, по сибирским рекам плавал да морошку жрал. Взрослеть уже пора.

Больше поговорить им не удалось. К палатке спустился Яковлев. Глядя на заключенных воспаленными подозрительными глазами, устало сказал:

– Эй, политические, хорош в заговоры играть. Дежурить будем по очереди. Криницкий будет наблюдать с Матросовым, ты, белорус, будешь дежурить со мной, а тебе, террорист, придется сидеть одному. Смотри не засни – замерзнешь!

Тут и несмышленышу стало бы ясно: не зря Яковлев их делит таким образом – разъединяет, чтобы разговоров тайных не вели. И еще из этого вытекало совершенно определенно то, что Блюмкину своему Яковлев в определенной степени доверяет.