А на следующий день немцы нам и врезали. Танки прут, народ необученный, а если бы и обученный был, не станешь же с голыми руками на танки бросаться! Ну, короче, побегли мы. Загнали нас немцы в овраг, овраг маленький, а нас там с полторы тысячи набилось, мяса пушечного. Ну, думаю, прилетит сейчас немец, бомбы бросит, то‑то месива кровавого будет. Все кровью умоемся! Только не прилетел, гад, и бомбы не бросил. Уж лучше бы бросил, тогда бы все и кончилось. А тут подъехали несколько мотоциклистов, у них пулеметы на колясках, каски рогатые, стоят, вниз смотрят и смеются. Потом несколько танкеток подошло. Оно ведь, гражданин начальник, в бою, на азарте, помирать не страшно. А вот так, когда они вниз плюют, да еще и над тобой по‑своему издеваются… Короче, побросали мы винтовки, у кого они были, задрали лапки вверх и полезли из оврага, что твои тараканы.

– То‑то, что задрали! – зло бросил Коротков. Васена ответно дернул щекой.

– Это ты сейчас храбрый такой, в теплом кабинетике‑то, – хмуро сказал он. – Глянуть бы на тебя в том овраге. Тоже штаны сушить наладился бы. Несколько солдатиков нацелились сбежать, так на них даже пуль тратить не стали – танкетка их догнала да гусеницами на наших глазах… Ага! И погнали нас в лагерь. Когда‑то там склады артиллерийские были, так все подчистую на позиции вывезли, а колючая проволока – вот она, да и вышки прямо для часовых. Немцы быстро смекнули, как их использовать. Тут, гражданин начальник, самый ад и начался.

Бабуш, сидя у окна, слушал неторопливый рассказ бывшего полицая и все спрашивал себя, а как бы он поступил на месте Сапогова, выдержал бы, не поддался рассудительному голосу самосохранения? И однозначного ответа на эти вопросы у Александра Бабуша не было, так, надежды одни на собственную стойкость.

– Сидеть, конечно, можно и в лагере. – Голос у Васены был безжизненный, словно бы и не человек, а покойник уже исповедовался перед ними. – Можно, если кормежка какая есть. А немцы решили на нас не тратиться. Правда, не особо и местных жителей отгоняли, которые пожрать приносили. Только ведь как все выходило? В лагере около трех тысяч бойцов, всех не накормишь, ну и началось через несколько дней… – Он поднял голову и на секунду ожил взглядом. – Кто, конечно, выжить хотел, да брезгливостью особой не страдал… Воду немцы привозили. Каждое утро бензовоз посредине бывших складов стоял. Иногда немцы забавлялись – начинали стрелять в ноги тем, кто за водой приходил. Это у них называлось заставить русского медведя сплясать «Барыню». Там они моего Степку и подстрелили… – Сапогов закашлялся. – Он долго умирал, все в сознании был… Все говорил мне, ты, мол, братка, себя пересиль, мясо – оно и есть мясо, ты, говорит, выжить должен ради мамки нашей… А потом пришли вербовщики. – Сапогов сел, повел крепкими плечами, и Бабуш с удивлением увидел, что глаза арестованного стали влажными. – Я‑то как думал? Думал, соглашусь для виду, надену ихнюю форму, лишь бы оружие дали, а там смоюсь, конечно. Потому и бумагу подписал, не братом же, в самом деле, харчиться! Только у них спецы в гестапо сидели крепкие, они, суки, понимали, что одной подписочкой человека не удержишь, бумага, она и есть бумага – ты хоть кровью в ней свои подписи ставь.