Да, времени катастрофически не хватало. «Р‑пятая» была уже собрана и готова к старту, а доверять пуск Глушкову Королев не хотел, поэтому и торопился попасть на ракетодром в Капустином Яру, который во всех официальных документах именовался как «Москва‑400». «Дуглас» приземлился в степи, где проложена была двухкилометровая взлетно‑посадочная бетонная полоса, а потом еще полтора часа пришлось пылить по степным дорогам на армейском «виллисе», чтобы, успев к старту, с надеждой наблюдать за тем, как темно‑зеленое веретенообразное тело окутается клубами пламени и пара, поднимется с пусковой площадки, а потом медленно завалится набок, заливая степь жарким, все сжигающим пламенем, который превращал в пар сугробы вокруг стартового комплекса. И гадать не стоило о причинах неудачного пуска, причина была все та же – сопла дюз прогорали, и это означало, что надо было вновь садиться за расчеты и придумывать то, что еще не приходило в голову никому на земле.

Королев был мрачен, поэтому прибывшего на полигон Владимира Ивановича Яздовского, который отвечал за биологические исследования, встретил без обычной улыбки.

К этому времени были выработаны две научные программы стартов – физическая и биологическая. Физическая программа изучала процессы, происходящие высоко над планетой, изучала влияние этих процессов на земную жизнь, давая очень многое для конструкторов ракетной техники. Биологическая программа включала в себя пробные пуски животных на ракетах. Победили собачники, как называли тех, кто выступал за полет в космос собак. Яздовский со своими подопечными подбирал собак для первых полетов. Дело было не слишком простое, требовались небольшие собаки килограммов по шесть‑семь. Домашние собачки такого веса были довольно изнеженными, поэтому дворняжки, которые были выносливее остальных, имели преимущество. Кроме того, проводился отбор и по масти – специалисты по съемкам требовали, чтобы животные были беленькие. Подобранная по весу и масти собака затем отбиралась по состоянию здоровья, нраву и реакциям.

Подобранных собак готовили к полету. Их держали в барокамерах, крутили на центрифуге, трясли на вибростенде, проводили испытание на тепло и холод. Жизнь у отобранных собачек получалась в полном смысле слова собачья. Одна была у них радость – кормили неплохо. Некоторые уже начали обживать ракетный контейнер, в котором им предстояло лететь.

Двух из них – Дезика и Цыгана – Королев даже полюбил и часто брал на прогулки по степи и на речку. Но сейчас он только скользнул по ним взглядом, машинально почесал Цыгана между ушей и побрел в степь, где копошились фигурки технических рабочих, в буквальном смысле слова просеивающих землю в поисках обломков.

Яздовский его понимал, поэтому догонять не стал, направился к домам, а ухоженные и совсем не похожие на бездомных дворняг песики побежали за ним следом. На свежем снегу остались уверенные отпечатки Яздовского и мелкие цепочки собачьих следов.

После обеда Королев собрался на Житкур. Не то чтобы он на что‑то надеялся, но все‑таки решил поинтересоваться, что происходит у истинных секретчиков. Деятельность научной группы на Житкуре являлась особо секретной, к ней и доступ‑то имели несколько человек – Сергей Иванович Вавилов, сам Королев и обеспечивающий режим секретности полковник Недолгий. Из политиков достаточным знанием о проекте «Летучая мышь» обладал один Берия, который очень не любил, когда в курируемые им проекты совал нос кто‑то другой. Попробовал однажды поинтересоваться Житкурской лабораторией Климент Ефремович Ворошилов.