Все эти колхозы и металлургические комбинаты его имени Лаврентию Павловичу были глубоко безразличны. Он знал цену славе и помнил, как переименовывались те же самые колхозы и предприятия, названные именами тех, кто в тридцатых годах пополнил списки врагов народа. Да что предприятия, города переименовывались – разные там, Троцки, Зиновьевски да Бухарински. Географическая память – самая непрочная, новая власть всегда переименовывает все на свой лад. Главное, считал Берия, остается в делах. Да, именно так. Ежова не забудут, развязавшего террор в конце тридцатых, но и Берию, который этот террор прекратил, будут помнить. И никто не станет задумываться, кто именно этот террор развязал, в учебниках так и будет сказано, что Ежов и присные допустили перегибы, а Берия положение дел поправил. Под руководством мудрого вождя, который снова напишет какую‑нибудь статью о головокружении от ошибок.

Захотелось плюнуть на все, сказаться больным и уехать к Ларе. Только и здесь радости в последнее время было мало. Лара постоянно ходила раздраженная, и Берия ее понимал – что это за молодость, когда повеселиться особенно нельзя, шага ступить без охраны, даже рестораны, которые она с любовником посещала, были пустынные, если и сидели в них люди, то смело можно было сказать, что это гэбэшное начальство своими хамоватыми мордами народ изображает.

Среди таких невеселых размышлений его и настиг резкий и требовательный звонок кремлевской вертушки.

– Лаврентий, – глуховатым голосом спросил Сталин. – Ты давно настоящее чанахи ел?

– Давно, Коба, – сымпровизировал Берия. – Последний раз в Тбилиси, помнится, это было, в ресторане «Сакартвелло».

– Тогда спускайся вниз, – сказал Сталин. – Поедем на дачу, я тебя чанахи угощу и лобио.

На даче, к удивлению Берии, было людно. Среди припорошенных снегом елей над железным мангалом курился Дымок.

– Василий Иосифович приехал, – доложил всезнающий Власик. В последние годы он сильно располнел, но службу знал хорошо – куда бы Сталин ни ехал, первым у его машины оказывался именно Власик, предупредительно открывая дверцу. Первым он узнавал и о происходящем вокруг. – С фронтовыми друзьями встретился. Предупредить, чтобы уехали?

– Пусть гуляют, – махнул рукой Сталин. – Они ведь не виноваты, что этот шалопай отца ни о чем не спросил.

К сыну Василию вождь относился с настороженностью. Застольям сына он особо не препятствовал, все‑таки Василий был грузином, а грузин без застолий это не грузин, это просто житель Грузии. Но и то, что Василий злоупотреблял спиртным, Сталина не особо радовало. Семейная жизнь его не удалась, он на это сам частенько жаловался Берии. Дочь влюбилась в еврея Каплера, и только арестом журналиста удалось предотвратить нежелательную связь. Старший сын Яков погиб в плену, а Василий, хоть и дослужился до генерала, отцовской гордости у Сталина не вызывал – он постоянно попадал в какие‑то не слишком приятные истории, которые не делали чести его воспитанию, а следовательно, какая‑то часть вины за поступки Василия ложилась и на его отца.

Заметив группу идущих по дорожке людей, собравшиеся у мангала посерьезнели и подобрались: несомненно, они знали, чья эта дача, и сразу сообразили, что пожаловал сам хозяин. Прежним оставался только Василий – в расстегнутом кителе, из‑под которого выглядывала нательная рубаха, в сдвинутой на затылок папахе, Василий священнодействовал с шампурами, нанизывая на них крупные куски мяса. Рядом с сыном Сталин увидел плечистого высокого парня в кожаной, явно заграничного покроя куртке. У парня было волевое лицо, он был коротко стрижен под бокс, а на подходящего Сталина смотрел с некоторой растерянностью. Остальные были офицерами в чинах до майора, но Сталин на них не смотрел, он смотрел только на незнакомого парня в куртке.