Остальные держались вместе из одного только чувства стадности. Известно, что человеку трудно прожить одному, матрос Селькирк на необитаемом острове одичал и потерял человеческий облик, в неволе же обособленно выжить было вообще невозможно.

Соседями по нарам у Криницкого оказались с виду порядочные люди. На первый взгляд. Только Криницкий за восемь лет повидал многое, на взгляд человека не оценивал и язык напрасно не распускал. Жизнь сама покажет, кому можно доверять, а кого и стороной обходить стоит по причине его тайного родства с лагерным «кумом».

Слева от Криницкого на нарах расположился полный и щекастый белорус Юрий Чадович. Угрюмым своим видом он напрочь отрицал предположения психологов, что полные люди чаще худых склонны к добродушному юмору. Юрию было около тридцати пяти лет. Насколько Криницкий знал его историю, Чадович попал в лагерь по причине своего невоздержанного языка и чисто белорусской упрямости. Он и раньше допускал в разговорах с ненадежными знакомыми различные незрелые политические высказывания, а в сорок восьмом на первомайскую демонстрацию вышел с плакатом «Народ и партия едины!», добавляя для знакомых рифмованную строчку о том, что нашли друг друга две… ну, сами понимаете кто. Знакомые стихотворные таланты Чадовича не оценили, поэтому на этот раз испуганных сигналов в белорусскую «беспеку» оказалось больше обычной нормы, и немудреные, но полные задорного юмора строки профессионально оценили искусствоведы в погонах.

Справа от Кришщкого заселился сухонький пожилой мужчина с интеллигентной седенькой бородкой и лысиной, напоминающей тонзуру католического монаха. Звали его Львом Ивановичем Фроловым, был он на воле инженером‑строителем, а потому посадили его за элементарное вредительство.

То ли в расчетах были допущены ошибки, то ли бедовые прорабы унесли со стройки слишком много цемента, заменив его ненадежным песком, только дом, за строительство которого отвечал Фролов, в один прекрасный день рухнул, так и не дождавшись первых своих посетителей. И слава Богу, что не дождался, в противном случае Лев Иванович исправительно‑трудовым лагерем не отделался бы, ведь строил он Бузулуцкий райком партии в Царицынской области: заселись честные партийцы в построенный для них дом, пришили бы Льву Ивановичу не элементарное вредительство, а классический террористический акт.

Рядом со Львом Ивановичем расположил немудреные свои пожитки Сергей Павлович Гудымов – длинный, худой и седой, но со спортивной осанкой, которая делала его похожим на восклицательный знак. Лагерные условия делали свое дело – постепенно восклицательный знак превращался в вопросительный. Гудымов был из Ленинграда, который он иначе как Санкт‑Петербургом не называл, заодно он и о царском времени отзывался хорошо, а главное – он действительно был виноват в том, что создал монархическую организацию, в которую, кроме него, входили тесть и Друг детства Гудымова. Дальше слов и мечтаний их деятельность не распространялась, разве что хранили они портреты государя‑императора, за что тесть и друг детства получили по пять лет, а Гудымову как руководителю подпольной организации отмерили на полную катушку.

Наказание на него не повлияло. Даже в лагере Гудымов благоговейно вспоминал довоенные годы (имелось в виду время до Первой мировой), а потому Криницкий держался от земляка подальше, памятуя о том, что сидеть ему оставалось в отличие от Гудымова всего ничего, а слепить дело о монархической подпольной организации в лагере бедовые чекисты могли запросто.

Криницкий начал тут обживаться.

Однако долго ему приспосабливаться не пришлось, уже на четвертый день его вызвали в оперчасть.