Криницкий начал тут обживаться.

Однако долго ему приспосабливаться не пришлось, уже на четвертый день его вызвали в оперчасть. Чекист в подогнанном по фигуре обмундировании с погонами майора, в начищенных сапогах и пахнущий одеколоном «Шипр», выслушал доклад, молча кивнул Криницкому на стул и некоторое время листал тощее дело. Криницкий понял, что это его дело.

Чекист полистал дело, отложил его в сторону, бесцеремонно разглядывая Криницкого.

– Как я понял, некоторые навыки альпинизма вы имеете? – спросил майор.

Криницкий пожал плечами.

– Не слишком богатые, товарищ майор. Несколько восхождений на Серверном Кавказе, собирались ехать на Тянь‑Шань.

– И что? – поднял брови майор.Криницкий вздохнул.

– Ребята, наверное, поехали на Тянь‑Шань, – сказалон. – А меня повезли сюда.

– И, как водится, совершенно незаслуженно, – ухмыльнулся майор. – У вашего брата одна песня – всех сажают задело, одного меня, бедолагу, посадили ни за что.

Меня как раз посадили за дело, – вздохнул Криницкий. – Нельзя быть близким другом представителей госбезопасности. Когда они допускают ошибки, расхлебывают за эти ошибки все окружающие, а друзья – в первую очередь.

– Интересно. – Моложавый майор встал со своего места, неторопливо обошел стул, на котором сидел Криницкий, изучающе оглядывая его. – Значит, с вашей точки зрения госбезопасность занимается предосудительным делом. Я правильно понял?

– Товарищ майор, – как можно проникновенней сказал Криницкий и даже руки к груди прижал, чтобы убедительнее было. – Разве я могу судить обо всей деятельности наших славных органов? Я говорю об отдельных представителях, которые совершили в жизни непродуманные и предосудительные шаги.

– Этой… спелеологией не увлекались? – спросил «кум».

– Даже представления о таком действе не имею, – искренне сказал Криницкий.

– Это когда по пещерам лазают, – терпеливо объяснил «кум».

– Не было у меня никогда таких наклонностей, – вздохнул Криницкий.

Майор хмыкнул, вернулся за стул, еще раз задумчиво перелистал тощее дело, остановился на приговоре, внимательно перечитал его и сказал сидящему в углу сержанту, которого закрывала огромная и похожая на черную этажерку пишущая машинка:

– Этот подойдет. Занеси его в список на усиленное питание и сегодня же переведите его в спецбарак. – Повернувшись к Криницкому, сказал: – А ты помалкивай, будешь языком молоть, поедешь на дальнюю командировку.

На дальней командировке жили уголовники. Для выполнения норм лесозаготовок к ним посылали политических. Поскольку уголовники работать не желали, то политическим приходилось работать за себя и за того парня, пока уголовники целыми днями играли в стирки или слушали какой‑нибудь роман, который рассказывал счастливчик из «политиков», имевший хорошее образование и подвешенный язык. От подобного образа жизни у уголовников был хороший аппетит, поэтому ели они за себя и за политических, а в результате дальнюю командировку приходилось постоянно пополнять – дистрофики долго не живут, особенно если их еще заставляют ежедневно лес рубить. Все это Криницкий уже знал, поэтому попасть на дальнюю командировку ему совсем не улыбалось.

Но и спецбарак с усиленным питанием вызывал у него серьезные опасения. Тюрьма – не санаторий, тут тебя зря кормить не станут, за каждую скормленную калорию рано или поздно потребуют отработки. А в спецбарак Криницкий попал, как он теперь понимал, исключительно из‑за своего опыта горных восхождений. Правда, «кума» интересовал обратный процесс – явно требовалось спускаться куда‑то вниз.