- Папа! - Центральная ударилась в пьяную панику. - Спасай! - Зубастая морда шмякнулась о крыльцо, чуть не пришлепнув капитана. Чудом вывернувшийся из-под удара Илья мысленно погладил себя по голове. "Вовремя завязал. Рефлексы уже в норме. Однако с дракончиком надо что-то делать..." Капитан взглянул на Горыныча, доверчиво тыркавшегося носом в его живот, почесал затылок, махнул рукой, запрыгнул на шею Центральной и, примостившись поудобнее, руками и ногами попытался растащить глаза на положенное им место, но они упорно возвращались назад.

    - Без кардинальных мер не обойтись, - вздохнул Илья. - Ну-ка, болезный, прикрой глазки. Не стоит тебе на это смотреть.

    Доверие к "доктору" было так велико, что глазки прикрыли даже Правая и Левая. Илья перехватил автомат за ствол и со всего размаху хрястнул прикладом по выпуклому черепу Центральной. Шея ее выгнулась дугой, глаза, готовые выскочить из орбит, разъехались в разные стороны, потом съехались обратно, покачались и наконец встали как надо.

    - Чур, другая моя! - Петух таки выполз на крыльцо. - Слышь, Горыныч, подставляй мурло. Попробуй удара молодецкого! - Никита Авдеевич попытался встать, но дальше партера дело не пошло.

    - Да полно тебе воевать, Авдеич! Здесь все свои, врагов нет. Так что кончай буянить. А то похмелиться не дам.

    - Что? - возмутился петух. - Это ты мне?

    - Тебе-тебе. А будешь выступать, воеводства лишу, - решил подначить петуха Илья. - Вот только царем стану - и в рядовые.

    - Меня? Дядьку Василисы? - Никита Авдеевич аж протрезвел от возмущения. Сердито толкнув крыльями пол, он принял вертикальное положение и вперил гневный взор в капитана.

    - А почему бы и нет? Царская немилость - штука серьезная.

    - Это да, - тяжело вздохнув, согласился петух, вспомнив, видать, что-то свое.

    - Папа, давай я его съем! Он у Василисы самый вредный. - Центральная, облизнувшись, прицеливалась, как половчее схватить петуха, не задев при этом "папу".

    - А почему ты? - возмутилась Левая. - Я, может, тоже хочу петушатинкой поужинать. Я, может, после того стада тифозного крошки во рту не имела.

    - А меня забыли? - разозлилась Правая. - В конце концов, у нас демократия или нет? На троих делим. Чур, мне ножки... и гузку.

    - Ох и ни хрена себе! А мне, значит, глотка костистая да крылья худосочные? - воинственно вскинулась Левая.

    - Распределили, - ядовито прошипела Центральная, - все вкусненькое вам, а потроха вонючие мне.

    - Это у меня вонючие? - вновь разозлился Никита Авдеевич.

    - А это мы сейчас проверим, - посулила Центральная, широко разевая пасть. Судя по всему, делиться она ни с кем не собиралась и на этот раз.

    - Остынь, Горыныч! - Пасть захлопнулась. - И ты охолонь, Никита Авдеевич. Скажи лучше, ты мне друг или как?

    Петух задумался. С одной стороны - обиды, нанесенные ему беспутным Иваном. Сразу зачесался клюв, по которому он ни за что ни про что схлопотал кувшином. А бесцеремонность, с которой Иван транспортировал его подальше от Горыныча? С другой - вроде защитник. Не дотянет до конца срока в посаде век кукарекать Никите Авдеевичу да и... Петух покосился на поредевший ряд ведер с супермедовухой. Они и перевесили чашу весов.

    - Друг, - мрачно заявил воевода.

    - Ну а ты, Горыныч, что скажешь? Друг я тебе или нет?

    - Да ты че, папа? - загомонили головы.