— Не понимаешь? — с сочувствием в голосе и эмоциях, спросила меня Мила, одновременно кладя ладонь на руку отчего-то начавшей закипать, и, кажется, уже готовой взорваться Оле. Та глубоко вздохнула в попытке успокоиться.

— Десять, Кирилл! — всё-таки не справилась с собой Ольга и, вскочив с места, принялась мерить не такую уж большую каюту шагами. — Это значит, что мне нужно родить восьмерых детей! Восьмерых! Только тогда род Николаевых-Скуратовых перестанет считаться скудеющим. И то, лишь до тех пор, пока наши дочери не выйдут замуж!

— О… это много, — констатировал я.

— Если ты думаешь, что моё нежелание рожать восьмерых детей, это самая большая твоя проблема, то могу обрадовать: НЕТ! — рявкнула Ольга, отчего я опешил. — Как думаешь, другие бояре знают об этом законе? Например, та же Елена Павловна Посадская?

— Великая Мегера? Наверняка. Другие… возможно, — осторожно кивнул я в ответ. — А если не знают, то их евгеники и юристы точно обладают такой информацией. Иначе, грош им цена.

— Во-от, — жена торжествующе ткнула в меня пальцем. — А теперь подумай своей головой. Ты — самый молодой гранд в мире, кавалер ордена Святого Ильи и Креста Чести, основатель собственной именной школы, глава семьи владеющей, опять, же первым в мире ателье СЭМов, состоишь в родстве с Бестужевыми и Громовыми и имеешь все шансы стать регентом нового рода, патриарх которого, на минуточку, возглавляет Преображенский Приказ. А теперь скажи мне, муж мой… чем ты будешь заниматься все те восемь лет, пока я буду пополнять нашу семью новыми представителями рода Николаевых-Скуратовых? Подчеркну: первые восемь лет, поскольку этот срок может увеличиться сообразно количеству рождённых мною девочек, так как те, выскочив замуж и выйдя таким образом из нашего рода, вновь переведут его в разряд оскудевающих?

Я глянул на пышущую гневом жену, потом взглянул на сидящих тихими мышками близняшек. А потом до меня дошло… и по спине промаршировали сводные роты мурашек!

— Отбиваться от желающих всучить мне своих дочерей в жёны… — пробормотал я. Восемь лет, минимум. Это ж каторга!

— Не меньшая, чем рождение восьмерых детей, дорогой, — неожиданно успокоившаяся… или просто выпустившая пар, Оля вернулась в своё кресло и, сдув со лба выбившийся из причёски локон, с ожиданием уставилась на меня. Вот же ж… Стоп!

— А как же ваша семья, Оля? — спросил я. — Помнится, у Валентина Эдуардовича всего двое детей, но никто не записывает род Бестужевых в оскудевающие, и что-то я не видел вьющихся вокруг него мамок-тёток-бабок, желающих породнить твоего батюшку со своими дочками-племянницами-внучками!

— У рода Бестужевых — три ветви. И у меня одних только троюродных сестёр больше десятка, — устало проговорила Оля. — Да, мы практически не общаемся друг с другом, у нас разные интересы, разные дела, кое с кем разные политические взгляды. Одна ветвь, так вообще, зовётся лишь второй частью своей фамилии, чтобы избежать путаницы. У нас разные главы, в конце концов. Но с точки зрения закона, род Бестужевых един и возглавляется советом старейшин-патриархов, одним из которых является мой отец, как глава своей ветви.

— Так, — произнёс я, переварив откровения жены. — Понял… принял. А теперь другой вопрос. Почему они? Нет, не так! Почему именно сёстры Громовы?

Невежливо говорить в третьем лице о присутствующих? Да к чёрту! Вопрос слишком серьёзен, чтобы размениваться на экивоки.

— Они тебя любят, — просто ответила Оля. М-да.