— Зачем?

— У меня важное дело в Голландии. Как я уже говорил вам, вся операция будет базироваться в Ландсвоорте, самом настоящем краю света. Во время операции я буду там, поэтому, мой друг, передавая сообщение, вы будете знать, кто на другом конце. Как я говорил, вас я оставлю в Париже, когда полечу в Амстердам. Вас, в свою очередь, переправят на аэродром Лавилл около Бреста. Вы снимаетесь в десять вечера в воскресенье.

— Вы будете там? — спросил Девлин.

— Постараюсь, но, может, и не смогу.

Через минуту они прибыли на Тирпиц-Уфер и бросились под дождем ко входу, как раз в тот момент, когда Хофер, в кепи и теплом пальто, выходил из здания. Он отдал честь, и Радл спросил:

— Сменяетесь, Карл? Мне что-нибудь есть?

— Да, господин полковник. Сообщение миссис Грей.

Радл почувствовал волнение:

— Что? Что она сообщает?

— Ваше сообщение принято и понято, господин полковник, место работы для господина Девлина обеспечено.

Радл радостно повернулся к Девлину:

— Ну, что скажете на это, мой друг?

— Да здравствует республика, — угрюмо ответил Девлин. — Виват! Это для вас достаточно патриотично? Если да, можно мне войти и выпить?

Когда раздался стук открываемой двери кабинета, Престон сидел в углу и читал «Сигнал» на английском языке. Он поднял голову и, увидев наблюдавшего за ним Гиммлера, вскочил:

— Прошу прощения, господин рейхсфюрер.

— За что? — спросил Гиммлер. — Идемте со мной. Я хочу вам кое-что показать.

Удивленный и слегка встревоженный, Престон пошел за ним вниз, затем по коридору первого этажа до железной двери, охраняемой двумя гестаповцами. Один из них открыл дверь, оба вытянулись по стойке «смирно». Гиммлер кивнул и начал спускаться по лестнице.

В окрашенном белой краской коридоре было тихо, но вскоре Престон услышал глухие ритмичные удары, странно приглушенные, как будто шли они откуда-то издалека. Гиммлер остановился перед дверью камеры и открыл металлический щиток. За ним было небольшое окошко из пуленепробиваемого стекла.

Седой человек лет шестидесяти в разодранной рубахе и форменных брюках лежал на скамье. Двое мускулистых эсэсовцев методично били его резиновыми дубинками по спине и ягодицам. Рядом стоял Россман с засученными рукавами рубашки и сигаретой во рту.

— Ненавижу такое бессмысленное насилие, — сказал Гиммлер. — А вы, господин унтерштурмфюрер?

Во рту у Престона пересохло, он еле сдержал рвоту:

— Да, господин рейхсфюрер. Ужасно.

— Если бы только эти дураки слушались. Мерзость, но как иначе можно действовать в случае государственной измены? Рейх и фюрер требуют абсолютной и безусловной преданности, а те, кто этого не понимает, должны принять на себя последствия. Вы меня поняли?

Престон понял очень хорошо. И когда рейхсфюрер повернулся и пошел назад вверх по лестнице, он заковылял за ним, держа у рта платок, чтобы сдержать рвоту.

В темной камере генерал-майор артиллерии Карл Штайнер отполз в угол и сжался там, охватив себя руками, будто боялся развалиться на части.

— Ни слова, — тихо шептал он распухшими губами, — ни слова, клянусь.

Точно в два двадцать ночи в субботу, 9 октября, капитан Петер Герике, летчик 7-й группы ночных истребителей, базирующейся на голландском побережье в Гранейме, сбил свой 38-й самолет. Он летел на «Юнкерсе-88» в сплошных облаках. Его двухмоторный самолет был черного цвета, с виду громоздкий, увешанный странными радарными антеннами, которые оказались весьма действенными при атаках на английские бомбардировщики, совершавшие ночные рейды на Европу.