Он задержал дыхание – иначе пламя сожгло бы ему легкие. Плотно зажмурился и продолжал бежать вслепую. Тело и конечности были защищены несгораемым компенсирующим комбинезоном, сапогами и перчатками, но голова обнажена и вдобавок облита горючим.

Он бежал, пылая, как факел. Волосы сгорели мгновенно, и пламя перекинулось на кожу. Сгорели уши и большая часть носа, кожа отслаивалась охваченными огнем полосами, а потом пламя вгрызлось в плоть, уничтожив губы, обнажив зубы и часть челюсти. Сожгло веки и сожрало щеки.

Дэвид не останавливаясь бежал сквозь горящий воздух и дым. Он не верил, что возможна такая боль. Она превосходила всякое воображение, заглушала все чувства, лишала рассудка, но он каким-то образом понимал, что не должен кричать. Боль была чернотой и ярким пламенем перед его плотно закрытыми глазами, она ревела в ушах, как все ветры мира, а на теле Дэвид ощущал бичи и крючья самого ада. Но он знал, что нельзя впустить этот ужасный огонь в себя, и потому бежал молча.

Женщины из сада остановились перед преградой из пламени и черного дыма; это пламя объяло и корпус машины, и бегущего пилота.

Перед ними поднималась сплошная стена огня. Ее опаляющее дыхание заставило их в ужасе отступить. Они стояли сбившись в кучку, тяжело дыша, ошеломленные, не верящие своим глазам.

Вдруг порыв ветра разорвал тяжелые завитки дыма, и оттуда, спотыкаясь, выбежало ужасное существо, живой факел.

Оно слепо двигалось в дыму: одна рука безвольно свисала, ноги спотыкались на мягкой земле. Женщины в ужасе смотрели на то, что молча приближалось к ним.

И тут одна из девушек – сильная, загорелая, с копной темных волос – сочувственно вскрикнула и бросилась ему навстречу.

На бегу она сорвала тяжелую, просторную шерстяную юбку, обнажив стройные ноги. Добежав до Дэвида, она набросила юбку ему на голову, гася пламя, поедавшее его плоть. Остальные женщины последовали ее примеру, закутав его в свою одежду и уложив на землю.

И только тут Дэвид закричал, закричал безгубым ртом сквозь обнажившиеся зубы. Никто из них никогда не забудет этот крик. Глаза Дэвида оставались открыты, хотя ресницы, брови и большая часть век обгорела. Синие глаза на блестящей маске влажного сгоревшего мяса. Тут мелкие кровеносные сосуды, запечатанные огнем, начали лопаться, испуская фонтанчики крови. Дэвид кричал, кровь и лимфа лились сквозь остатки ноздрей, тело его дергалось, сотрясаемое спазмами невероятной боли.

Женщинам пришлось удерживать его, чтобы он не содрал пальцами остатки лица.

Он все еще кричал, когда врач из кибуца скальпелем разрезал рукав его комбинезона и прижал иглу с морфием к дергающимся, пляшущим мышцам руки.

Бриг видел, как с экрана радара исчезло последнее изображение, и услышал формальный доклад младшего офицера: "Контакта нет". В командном бункере повисло тяжелое молчание.

Все смотрели на него. А он стоял, склонившись над схемами, сжав большие костлявые кулаки. Лицо было лишено выражения, но глаза ужасны.

Казалось, из динамика над головой еще доносятся лихорадочные голоса пилотов, переговаривающихся друг с другом во время смертельной схватки.

Все слышали голос Дэвида, хриплый от горя и страха: "Джо! Нет, Джо! О Боже, нет!" – и поняли, что это означает. Они потеряли обоих, и Бриг был ошеломлен такой непредвиденной развязкой.

В миг, когда он утратил контроль над летчиками, он понял, что катастрофа неминуема, и вот теперь его сын мертв. Он хотел закричать, запротестовать. На несколько секунд он плотно закрыл глаза, а когда открыл, снова владел собой.

– Общая готовность! – рявкнул он. – Всем эскадрильям – "красная" тревога. – Он знал, что они столкнулись с международным кризисом. – Прикрыть весь район, где разбились парни. Возможно, кому-то удалось катапультироваться. Накрыть всю эту территорию зонтиком, задействовать "фантомы".