Вообще армейский кордон при наличии правильных документов и знании некоторых ритуалов пройти довольно легко — если, конечно, они вообще пропускают хоть кого-то. Сложнее с полицией, эти обычно более подозрительные и любят задавать всякие вопросы. А такие вот "стихийно выдвинутые вожаки" плевать хотели на документы, они руководствуются своим "пролетарским чутьем". То есть запросто могут прислонить человека к ближайшей стенке потому что им запах одеколона не понравился.

Пока нам везло, легенда про экспроприированную у буржуев машину для доставки в госпиталь раненого товарища работала лучше любого мандата. Которые в этом анархическом бардаке и непонятно кто мог бы выписать. Впрочем, какой-то "штаб" у восставших все же имелся и мы к нему даже приближались. Как и к линии боевого соприкосновения, что радовало значительно меньше.

Наконец с очередной сплошной баррикады нас — после нескольких минут переругивания — развернули к площади, рядом с которой располагался монастырь бенедекцинцев. Он же госпиталь, к воротам которого тянулась струйка раненых. Приемом у входа распоряжались двое: приземистый дядька с охотничьей двустволкой и красной повязкой на предплечье и высокий худощавый монах. Последний при виде "несвежего" пациента удивленно вздернул бровь, но промолчал, позволив еще одной паре — тоже монах и рабочий, только уже без ружья — уложить раненого на носилки. Тереса, шепнув "ждите меня здесь", проскользнула внутрь, а мы с Князем отошли к машине и не сговариваясь, потянулись за сигаретами.

Само собой, на запах табачка тут же подтянулись еще желающие — двое бородатых "санитаров" с пустыми носилками, уже "сдавшие" свой груз и паренек с наскоро перевязанным плечом, решивший перекурить напоследок.

— Как обстановка-то?!

Старший из бородачей, зацапав сразу две сигареты из пачки, отделался невнятным "постреливают". Зато его напарник оказался более словоохотливым, хотя и знал немногим больше. По его словам, основная война шла вдоль Рамблас, разделившей контролируемые анархистами рабочие кварталы и Старый город, где засели "проклятые контрреволюционеры", то есть успевшие сбежать полицейские и какая-то сборная солянка из гвардейцев и военных.

Дождавшись, пока испанцы докурят и уйдут, я вкратце пересказал новости выбравшемуся из машины Минцу. Из нас четверых он имел самый "героический" вид — изображал контуженного с забинтованной головой. Сквозь повязку проступали вполне натурального вида пятна, целый пузырек мериолата на них извели. Вдобавок, у него единственного был пистолет-пулемет — остальные "фольмеры" мы прикопали в сарае, вместе с моей швейцарской винтовкой и патронным ящиком.

— И что дальше?

— Хороший вопрос…

Тут где-то совсем рядом, на соседней улице бешено захлопали выстрелы и мы, не сговариваясь, спрятались за машину. Не лучшее укрытие, на дистанциях городского боя её будет шить насквозь, но всяко лучше, чем просто маячить под пулями. Впрочем, перестрелка затихла так же внезапно, как и вспыхнула.

— Нам нужно, — я осторожно выглянул из-за машины и убедился, что до площади бой так и не докатился, — пункт "а", хоть как-то легализоваться у этих ребят и пункт "б", получить доступ к радиостанции, чтобы выйти на связь с "Доброй тетей" и свалить из этого бедлама. И побыстрее, потому что как только власти хоть немного протрезвеют, тут станет очень жарко. Причем небо перекроют в первую очередь.

— Вряд ли это будет быстро, — возразил Князь. — Это же испанцы.