Проснулся он рано и еще во сне почувствовал неладное. Первое, что увидел Айк, открыв глаза, была его доска.

— Доска — это подарок, — произнес Хаунд Адамс, когда их взгляды встретились, — подарок друга.

Айк спал не раздеваясь, в шортах и купленной накануне футболке. Ничего не ответив, он сел и принялся натягивать джинсы.

Хаунд сидел на полу, скрестив ноги и прислонившись к стене, и смотрел на него.

Айк потер кулаками глаза. Присутствие Хаунда тяготило его. Предстоял очередной идиотский разговор.

— Зачем ты пришел? — спросил Айк.

— Принес твою доску, брат. Я соскучился по тебе.

— Я же вернул ее. Помнишь?

Хаунд пожал плечами.

— Ты запутался. Слишком много вещей, которых ты не понимаешь.

Айк потряс головой:

— Да ладно!

— И вел ты себя как полный придурок. Это хоть до тебя дошло?

— Зачем ты рассказал ей о своих тусовках?

— Нет, брат, так не пойдет. Не перекладывай свою вину на меня. Почему ты ей не рассказал? Мне казалось, в этом нет ничего особенного.

Айк не ответил. Он был не настроен выслушивать очередную лекцию. Все же что-то в реплике Хаунда задело его.

— Молчишь? Тогда я сам за тебя отвечу. Ты думал, что происходящее в моем доме — нехорошо и Мишель не должна об этом знать. А теперь вдруг решил, что все против тебя и я украл у тебя девушку.

— А разве нет?

— Я не знал, что она твоя собственность. Может, это ты хотел оказаться умнее всех?

Айк отвернулся, кровь ударила ему в лицо.

— Мишель молода, парень, нельзя накладывать на нее лапу. Ну да ладно. Вот еще о чем я хотел с тобой поговорить, и это намного серьезнее. Ты решил, что она не должна знать о моих вечеринках, что в этом есть что-то постыдное. Я хотел бы знать, когда ты пришел к этому выводу.

Айк пожал плечами. Он уже достаточно узнал Хаунда, чтобы понять, как тот многолик. Сегодня он был гуру. У Айка не было и тени сомнения, что сейчас последует рассуждение о ценностях, о различных взглядах на мир, которое неизбежно закончится предложением мира и дружбы. Таков намеченный на сегодня сценарий.

— Молчишь? Так послушай: тебе всю жизнь забивали голову всякой чепухой и ты даже не подозревал об этом. Как насчет твоей семьи? Вы ладите друг с другом? У вас все благополучно?

Айк не ответил. Он думал о пустыне, о старухе, которая никогда не выходила из дома, о Гордоне в своем магазине, о своей матери и отце, которого никогда не видел.

— Все они придурки, ведь верно? И при этом все-таки знают, что такое добро и что — зло? И наверное, не упускали случая растолковать все это тебе? У меня была такая семья — никому нет дела друг до друга, даже не общаются и при этом точно знают, что добро, что зло и что такое «приличное» поведение. Чушь собачья. Не сразу, но я начал понимать, что у них все перевернуто с ног на голову. Почти все, что они считали плохим, оказывалось нормальным, а то, что называли «правильным», вдруг оборачивалось злом, да таким, которое высасывает жизнь из человека, а он даже этого не замечает и становится пустой раковиной, оболочкой, зомби.

До сих пор Айк не отрывал глаз от пола, но тут взглянул на Хаунда: что-то в его голосе заставило Айка это сделать. Свет от окна бил Хаунду прямо в лицо, и он хорошо видел «гусиные лапки» вокруг его глаз и выжженную солнцем и соленой водой кожу.

— Я не знаю, как ты, брат, — продолжал Хаунд, — а я не видел в наших тусовках ничего дурного. Никто никогда не ушел от меня обиженным, люди просто расслаблялись, выпускали пар, может, избавлялись от некоторых своих комплексов.