Насколько мне было известно, испанцы к этому времени уже подчинили себе весь Сей Мир, и на что я мог надеяться, вернувшись туда? Здесь же я запросто мог создать другой, свой собственный мир, до которого белые мореплаватели вполне могут добраться лишь через вязанки лет. Можно было не сомневаться, что если белые люди захватят Йакореке и тамошние жители лишатся возможности плавать на острова за жемчугом, они не выдадут чужакам свою тайну. Мне же путь к Йакореке был известен, что позволяло в будущем, может быть, вместе с сыновьями, тайком наведаться туда и приобрести в обмен на жемчуг ножи, гребни и всё прочее, что необходимо для жизни.

Увы, вынужден признаться: в ту пору мной овладело постыдное желание отречься от цели, к которой я стремился все эти годы, с того самого дня, когда прямо на моих глазах испанцы сожгли отца. Мне хотелось забыть о цели, к которой я раньше неуклонно двигался, пройдя множество дорог, испытав немало приключений и преодолев бесчисленные препоны. Я постыдно пытался придумать себе убедительный повод для отказа от священной мести за отца и всех своих соотечественников, пострадавших от рук белых захватчиков, постыдно пытался измыслить оправдание тому, что почти забыл этих людей: Ситлали и её сына Ихикатля, бесстрашную Пакапетль, куачика Комитля, тикитля Уалицтли и многих других, кто погиб, помогая мне. Хуже того, я даже подумывал о том, чтобы предать и бросить благородного воителя Ночецтли, свою с таким трудом собранную армию, а по сути, и все народы Сего Мира.

Позор заключался уже в том, что я вообще мог подумать о такой возможности, но, случись это на деле и проиграй я забег, не приняв в нём участия, пойди я тогда на поводу у Иксинатси и соблазнись лёгкой жизнью на островах, сомневаюсь, чтобы с таким грузом на совести мне бы удалось жить там долго и безмятежно. В конце концов я возненавидел бы себя, а потом эта ненависть неизбежно обратилась бы и против той женщины, которая толкнула меня на путь измены. Содеянное во имя любви погубило бы саму эту любовь.

К величайшему своему стыду, я и сейчас не могу сказать, что сознательно отверг отступничество и избрал стезю чести, ибо случилось так, что выбор за меня сделали боги.

В тот памятный день ближе к сумеркам я вернулся к морю, где ныряльщицы уже выходили на берег с корзинками, наполненными последним сегодняшним уловом. Иксинатси была среди них и, увидев, что я жду её, окликнула меня с лукавой, многозначительной улыбкой.

— Я думаю, что теперь, дорогой Тенамакстли, я должна тебе по меньшей мере ещё одну кинуча. Вот сейчас нырну и принесу тебе бабушку всех жемчужин.

Она повернулась и поплыла к ближайшему скалистому выступу, где, лоснясь в последних лучах заходящего солнца, лениво нежились несколько морских кугуаров.

— Вернись, Сверчок! Мне нужно с тобой поговорить! — крикнул я вдогонку, но она, похоже, меня не услышала.

Отливая, подобно тем самым морским кугуарам, золотом, лучащаяся и прекрасная, Иксинатси чуть задержалась на скале, помахала мне рукой и нырнула в море.

Обратно она уже не вернулась.

Когда наконец до меня дошло, что даже женщина с самыми сильными и развитыми лёгкими не может оставаться под водой так долго, я поднял тревогу. Все остальные ныряльщицы с плеском выбрались на берег, видимо решив, что я увидел акулу, а потом, после некоторого замешательства, самые смелые из них попрыгали в море там, куда, как указал я, погрузилась Иксинатси. Они ныряли снова и снова, но Сверчок исчезла бесследно.

— Наши женщины, — услышал я рядом скрипучий голос, — далеко не всегда доживают, как я, до преклонных лет.

То была Куку, естественно, прибывшая на место происшествия. Хотя она вполне могла выбранить меня за то, что я внёс сумятицу в мирную безмятежность её владений, или за то, что был косвенно виноват в недавней трагедии, старуха говорила так, будто хотела меня утешить.