Но вот прозвучал сигнал отбоя. Напряжение спало, люди начали приходить в себя, точно после долгой спячки. Зажегся свет, осветив усталые, тревожные лица.

Молчаливо обменивались взглядами. Что делать? Можно уходить? Снова проревел сигнал тревоги, и все притаились в ожидании взрывов.

— Кажется, конец ближе, чем мы предполагали, — прошептал Ибрагим.

— Моли бога, чтобы это был не наш конец, — отозвался Самир.

Через час мучений и переживаний опять раздался спасительный сигнал отбоя. Можно было покинуть убежище. Друзья сели в машину Ибрагима. Но не успели проехать и пяти минут, как снова завыли сирены. Остановились. Вокруг, как назло, никаких укрытий. Решили пересидеть тревогу в автомобиле.

— Мы непременно должны остаться в живых, ведь сейчас ценность нашей жизни стала, кажется, возрастать, — пошутил Ибрагим, нервно смеясь.

Целый час они провели в машине, ожидая отбоя. Наконец прозвучал сигнал. Будто устав от ожидания, «форд» сорвался с места, пересек мост, один, другой — и влетел в Замалик. Вскоре новый сигнал тревоги остановил машину. Опять загремели взрывы.

— Бомбят, наверное, военные объекты, — с трудом выговорил Иса для собственного успокоения.

— А может быть, бросают бомбы куда глаза глядят, — испуганно пробормотал Самир.

— Что вы! Обстрел гражданского населения — серьезное преступление, — изрек Аббас.

— Хорошо, что мы еще чем-то можем успокоить себя! — заключил Ибрагим.

Послышался отбой, и машина в который раз рванулась вперед, словно торопясь развезти всех по домам до того, как ее вновь остановит вой сирены.

24

Днем и ночью в небе Каира гудели самолеты, гремели бесконечные взрывы. Но несмотря на это, обычная будничная жизнь города не замирала ни на минуту. Продолжали работать учреждения, магазины, рынки.

По городу ползли слухи о многочисленных человеческих жертвах. Но люди не хотели отказываться от привычного образа жизни, хотя смерть бродила где-то совсем рядом.

Каир превратился в военный лагерь. Колонны броневиков и грузовых машин заполнили все улицы, забили переулки. Обстановка в столице с каждым часом становилась тревожней.

В эти дни, когда разрывы бомб и грохот зениток стали так же привычны, как крики уличных торговцев, Инаят-ханум переехала к дочери. Она чувствовала себя плохо, ухудшилось зрение. Старая женщина постоянно перебирала четки, словно искала в них защиту от обрушившихся на нее жизненных невзгод. Болезнь матери не сделала Кадрию энергичнее, а ее полнота ничуть не убавилась. И только сонные глаза стали чуть живее. Вечерами все собирались вокруг радиоприемника, с жадностью вслушиваясь в голоса дикторов, передававших сообщения о заседаниях Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи. Стало известно о страданиях жителей осажденного Порт-Саида.

Объятая страхом Кадрия спрашивала:

— Неужели мы устоим против англичан и французов?!

— Порт-Саид сопротивляется, — мрачно отвечал Иса. — Весь мир возмущен.

— Где-то возмущаются, а здесь падают бомбы!

— Да, все это так, — вздохнул Иса, — а что делать?

— Но ведь должен быть хоть какой-нибудь выход! — воскликнула она в исступлении. — Я больше так не могу! Нервы не выдерживают.

Что же оставалось говорить Исе? Его нервы тоже были напряжены до предела. Но от этого в душе еще сильнее вспыхивала жажда победы. Он перестал вспоминать свои прошлые невзгоды, мечтать о будущем. Сейчас не до этого. Главное — выстоять, победить. Победить во что бы то ни стало. Иногда его охватывало желание уйти ночью из дома, чтобы собственными глазами увидеть, что делается вокруг, познать опасность, обрести уверенность в победе.