Я думал, что Стирбьорн попытается сбежать при первой же возможности, и тогда оставалось два варианта — позволить ему это или нет, и если кто-то из местных дикарей убил бы его на берегах Одры, то я мог развести руками перед Эриком и честно признаться, что его племянник погиб не по моей вине.

Те, кто питал надежды стать ярлом, были слишком ошеломлены случившимся, а если еще учесть все окружавшие меня легенды, просто боялись заговорить. Даже Воронья Кость, хотя тот мог бы попробовать, несмотря на рост и возраст.

Но я знал истинное положение вещей, и оно было даже хуже, чем думал Финн. Вороньей Кости незачем было бросать мне вызов, оспаривать гривну ярла Обетного Братства. Клятва Одина связала нас друг с другом; пусть из-за этого мальчишка сидел на корме и пытался держать себя в руках, но придет день, и он призовет нас, и мы, словно рыба, пойманная в сети клятвы, отправимся помогать ему завоевывать трон Норвегии. То, что я сам застрял в этой сети, конечно же, раздражало, но сейчас мне нужен был Воронья Кость, его корабль и команда.

Весь день мы гребли, по очереди проводя время за веслами, так что к концу дня мои плечи горели, а скамья натерла мне мозоли на заднице. Ян Эльф заметил, как я с облегчением уселся на борт, и засмеялся.

— Орм — воистину настоящий ярл, — воскликнул он, — взгляните, он собрался соорудить маяк на случай тумана.

Они дружно рассмеялись и захлопали ладонями по бедрам при виде моей задницы, если она и сияла, как мне казалось, то и правда могла бы светить в тумане, как маяк.

— Я вошел в красный лес, — нараспев произнес Бьяльфи, помахивая какой-то мазью в горшочке. — В красном лесу стоял красный дом, в доме — красный стол, на столе лежал красный нож. Возьми красный нож и разрежь красный хлеб.

Но я отказался от лечебного заклинания Бьяльфи против мозолей на заднице, потому что оно сопровождалось предложением намазать натертые места мазью. Побратимы хохотали над моим нелепым видом, хлопая себя и друг друга, но я понимал, что смех — хороший способ всех сплотить. Хотя, в отличие от них, я не мог так смеяться, до сих пор вспоминая глотку берсерка.

Я заметил, как Воронья Кость пристально наблюдает за мной, ничуть не смущаясь. Мне показалось, он извлек из этого еще один урок, для него я был словно одно из копий, в метании которых он практиковался всякий раз, когда мы сходили на берег. Он бросал копья любой рукой, или одновременно обеими, постепенно улучшая свои навыки.

Ночью мы разжигали костер и ели бобы и хлеб, который купили в Йомсе, хлеб надо было съесть, пока он не заплесневел. Через неделю после отплытия из Йомса начались жалобы, и это нисколько меня не удивило. Те кто умел охотиться, просились на охоту, и среди них, конечно же, Курица.

— Если я поем еще бобов, — ворчал он, — то перну так, что корабль унесет до самых гор, откуда течет эта река.

Я сказал, что желающие смогут поохотиться, и поймал радостные взгляды тех, кто увидел в этом способ избежать утомительной гребли. Побратимы, спящие в стесненных условиях корабля, даже во сне бормотали о еде.

Затем я напомнил всем о редарах, крезепянах, венграх, гломацах, милциянах и сорбах — всех тех, кто будет рад обнаружить на своих землях охотящихся северян и показать свое гостеприимство.

— Насадив ваши задницы на колья — добавил Финн, и Рыжий Ньяль откинул голову и рассмеялся, жилы на его шее натянулись.

— Gefender heilir,— произнес он нараспев мгновение спустя, — gestr er inn kominn. — Приветствия хозяину, гость пришел.

— Hvar skal sitja sja? Mjok er bradr, sa er brondum skal, sins um freista framr. Где место найдет он присесть? Торопится тот, кто хотел бы скорей у огня отогреться, — закончил фразу Стирбьорн, и те, кто знал старинные высказывания Высокого, захлопали и засмеялись, восхищаясь их знаниями.