Мертвый ульфхеднар выглядел так, будто я вырвал зубами, разжевал и выплюнул его глотку, как позднее рассказывал Финн остальным побратимам Обетного Братства, и те морщились от отвращения и ужаса. Льот и его люди оцепенели от этой сцены, поэтому убить их не составило труда. После этого все мы, включая Стирбьорна, бегом вернулись на корабль и вошли в реку.

Долгое время я не мог ничего вспомнить, тело горело, голова раскалывалась, внутри что-то сжалось и болело. Я испытывал нечто подобное после поединка с лижущим жаб берсерком, сыном Гудлейва, после того как тот зарубил моего отца Рерика в Саркеле; тогда я потерял пальцы на левой руке, даже не почувствовав этого.

По крайней мере, тогда я сражался достойно, с мечом и щитом, и не дал своему безумию и ярости одержать верх, ведь я думал, что Рерик — мой настоящий отец, пока он не открыл мне правду за несколько мгновений до того, как отправился в Вальхаллу.

На сей раз, думаю, было одно лишь безумие. Пульс на его шее стучал, словно бьющаяся в клетке птица, и я остро чувствовал вкус его крови и смрад страха, когда он понял, что обречен.

И я наслаждался этим.

Глава 11

Поднявшись как можно выше, Рыжий Ньяль, обхватив руками носовую фигуру, вглядывался вперед, в подернутую рябью поверхность реки в надежде заметить скрытые под водой коряги. Он даже не пытался кричать, поскольку ветер подхватывал и уносил его слова, рубаха плотно облегала его ребра, волосы и борода развевались, и казалось, будто они растут только с одной стороны головы.

Весла опускались и поднимались, воины гребли, покряхтывая, налегая на весла с усилием, никто не отбивал ритм на барабане, как на арабских или греческих кораблях. Какой смысл в грохочущем барабане, когда мы старались идти тихо, словно идем в страндхогг.

Конечно же, мы шли не беззвучно. «Короткий змей» недовольно потрескивал и поскрипывал на широкой реке, поверхность воды то покрывалась зыбью, то успокаивалась, над поймой реки порывами гулял и кружился ветер, по обоим берегам иногда можно было заметить лося, с треском и шумом появляющегося среди деревьев.

Я стоял возле мачты, ухмыляясь гребцам, они сняли и сложили кольчуги; половина обнажилась по пояс, и все равно гребцы потели, несмотря на свежий ветер, который постоянно менял направление. Иногда он бил прямо в корму, временами свистел в зубах носовой фигуры. Ветер и встречное течение означали тяжелую и утомительную работу на веслах.

— Нужно пристать к берегу и подождать, пока не переменится ветер, люди устали, — произнес Воронья Кость все еще ломающимся, словно треснувший колокольчик, голосом, сутулясь под белым плащом. Я не сомневался, что он именно так и поступил бы, и люди с благодарностью подняли бы кружки с элем в его честь. По правде говоря, я бы и сам так поступил, если бы он не произнес это вслух, но Олаф сделал это, и мне пришлось проигнорировать его предложение, из-за чего я немного злился на себя.

— Мы сделаем это, когда я скажу, — ответил я коротко, и после небольшой паузы мальчик, облаченный в белый мех, удалился туда, где он мог сесть и спокойно поразмышлять. Я мельком взглянул на Олафа, когда он отошел, и поймал взгляд Алеши, который как всегда наблюдал за мной, чем меня раздражал.

— Хочешь что-то сказать, Алеша?

Он в притворной усмешке развел руками.

— Нет, — сказал он. — Князь Владимир поручил мне приглядывать за маленьким мужем, чтобы он ненароком не поранился. И я не должен вмешиваться, когда он сталкивается с трудностями настоящего мира. Олаф принес клятву Обетного Братства, как и все, за исключением меня и Стирбьорна, и теперь должен повиноваться.