Судебный приговор для Фила размазывает меня по скамье. Мне хочется отобрать у кого-то из полицейских в зале пистолет и пустить пулю себе в висок, лишь бы не мучиться.

Двадцать лет – невыносимо суровое наказание для парня, который пытался спасти не только себя.

* * *

Я дожидаюсь Фила на улице у здания суда. Не могу даже мысленно признаться, что это не встреча, а прощание.

Стою, прикусив губу и обхватив себя руками. Переминаюсь с ноги на ногу и пытаюсь не заплакать. На улице стоит до омерзения хорошая погода. На небе ни облачка, а весеннее солнце припекает так, что в этой куртке уже жарковато. Звонко поют птицы, и их тени отражаются в лужах тающего снега.

– Гель, пойдем.

Мари ждала меня у выхода все время, что шло заседание. Она не задает ни одного вопроса. Услышала, чем закончилось дело, от других или прочитала прискорбную правду на моем безжизненном лице?

Подруга пытается взять меня за руку, чтобы увести, но в этот момент двери открываются, и наружу под конвоем выходит Фил. Он моментально находит взглядом меня и строго качает головой: «Не подходи». О том же просит и Мари.

Но мое отчаяние сильнее доводов рассудка.

Бросаюсь к нему, окруженному тройкой снаряженных солдат. Мужчины в форме не подпускают, а один из них мягко говорит:

– Нельзя.

Вот и все.

– Фил! Фил!!!

Его заводят в автозак и запирают двери. Я до последнего держу взгляд Фила и бегу за машиной, когда она начинает отъезжать.

– Стой! Стой, Геля!

Мари ловит меня в охапку, и мы обе падаем в липкий грязный снег. На наших куртках он почти сразу тает, оставляя серые разводы.

– Я не верю, что это наше прощание, – глядя бело-синей машине вслед, в слезах говорю я.

Мари сочувственно смотрит на меня, но молчит. Даже из снега не встает, а просто притягивает к себе и обнимает.

– У вас есть шанс проститься, – слышится знакомый голос.

Я вскидываю голову, оборачиваюсь и вижу Юлию. Она совсем невесело улыбается и подсказывает:

– Рана Филиппа зажила еще не до конца. Ему положено долечивание.

– Хотите сказать, его повезли обратно в больницу? – Голос подрагивает, будто кто-то неуверенно дергает гитарные струны.

Юлия слабо кивает. Я отряхиваюсь от снега и собираюсь бежать к ближайшей остановке, но меня останавливает ее голос:

– Ангелина, его палата на первом этаже, на углу северного крыла. Если обойдешь здание больницы, вы сможете поговорить.

– Спасибо! – срываясь на бег, кричу я, а вслед мне летит:

– Только под крышей не стой! Снег ведь сойти может!

Я бегу напролом, наступая в лужи и поднимая такой плеск, что даже прохожие расступаются. Слышу, как за мной пытается поспеть Мари, но ни капли не сбавляю шаг.

Весь окружающий мир кажется большим размытым пятном. Он продолжает жить и кипеть, но я в нем себя чувствую неполноценной и чужой. Меня пережевали и выплюнули, но какой-то важный кусочек все равно теперь утерян.

Мы садимся в первый же автобус и встаем в конце салона. Я смотрю в пол, а Мари в окно. Следит, чтобы мы не проехали нужную остановку.

– Мне жаль, что так вышло, – вздыхает она, когда молчание становится нестерпимым. – Знаю, что мои утешения тебе не нужны. Но просто помни, что я всегда рядом.

– Это не конец, – упрямлюсь я, мотая головой. – Мы с Филом что-нибудь придумаем. Мы справимся. Я буду ждать, навещать его…

– Геля, – в сочувственном тоне – целая горсть мышьяка, который убивает последнюю толику самообладания.

Всего лишь мое имя, но в него Мари вложила все бессилие и безнадежность, которыми теперь пропитана реальность.