— Вы рассматривали вопрос в одном, узконаправленном луче, а теперь возник второй. Они пересеклись, высветили предмет шире.

— Ты, однако, софист. Но не будем спорить. Итак, перед нами предсмертная записка, а вернее, письмо, а еще точнее — целое послание, написанное за продолжительный промежуток времени. Так?

— Да, так…

— С настойчивой мыслью о желательности и даже необходимости лишить себя жизни?

— Так, — повторил я.

— А ты знаешь, что люди, которые часто помышляют о самоубийстве, сплошь и рядом доживают до глубокой старости? Мысль-то становится привычной, притупляется и постепенно перестает стимулировать решимость, становится своеобразной компенсацией поступка. Подумал, подумал, пережил в воображении собственную кончину и дальше живет, до очередного кризиса…

— Этот человек не дожил до старости.

Мазин снова дотронулся пальцами до скатерти.

— Резонно. Но все-таки. Ты, конечно, обратил внимание, что письмо как бы делится на две неравные части. До определенного события и после.

— Вот именно. Я думаю, событие и стало последней каплей.

— Каплей? Или стаканом?

— Ты имеешь в виду…

— Да. Он же алкоголик.

— Он сам пишет об этом.

— Мог бы и не писать. Тут от каждой строчки спиртным тянет. А ты помнишь: «Даю честное слово, пойду к отцу и проломлю ему голову!» Помнишь? Из письма карамазовского, написанного по пьянке в трактире? «Математическое доказательство». Помнишь? Исходя из него, мужички и «покончили Митеньку»! А он не убивал.

— Куда ты клонишь?

— Клонить-то некуда! Недавно ясная картина сменилась совсем неясной. Несчастный случай мы пока отклонить не можем. Самоубийство еще требуется доказать. Но мало этого, человека, связанного с преступной группой, и убить могли! Не дожидаясь, пока он собственный приговор в исполнение приведет.

— Значит, намерения его тебя не убеждают?

— Написано очень эмоционально, ничего не скажешь! Даже слишком. Но ведь это черновик?

И об этом я тоже думал.

— Не мог же Михалев оставить сыну написанное вот так сумбурно, противоречиво, где поминутно сомнения, хаос накаленных, хлестких строчек!

— Похоже на черновик, — согласился я.

— А может быть, нет? — возразил почти убедивший меня Мазин.

— Ну, знаешь…

— Да постой, я не оригинальничаю и не парадоксами тебя засыпаю. Я спорю.

— А я думал, советуешься.

Он моей мелкой обиды не принял.

— Конечно, советуюсь. Спорю с собой, а к тебе как к арбитру обращаюсь.

— Спасибо. Только арбитр я неквалифицированный.

— Не прибедняйся. Ты же не футбольный арбитр. У тебя задача не правилам соответствовать, а собственную мысль мне противопоставить. Пусть неожиданную. Мне, например, такая пришла: а что, если это вовсе и не письмо к сыну?

— Не понимаю.

— Ты должен понять. Студентов же учишь. Может быть, у нас в руках своего рода произведение? По форме письмо, а по сути…

— Тогда уж исповедь.

— Или пьяный бред.

— Не нужно так, Игорь.

— Почему?

— Мне жалко этого человека.

Мазин посмотрел очень серьезно.

— Это хорошо.

Мысль свою он не пояснил, и я мог только догадываться, что он имел в виду. Наверно, сочувствие мое казалось Мазину полезным в нашем обсуждении, дополняло его профессионализм, выводило цель за пределы служебных рамок.