— Однако элемента воображения, может быть, самообмана ты, надеюсь, отрицать не будешь? Ведь все это через пьяную призму изображено!

— Разумеется.

— Вот и попробуй отдели зерно от плевел!

Я не понял, кому он предлагает выбрать зерно, мне или себе.

— Непонятна вторая часть. Побег, кровь. Вот где действительно новеллой пахнет, однако…

— Представь себе, — не дал мне закончить Мазин, — и для меня это новелла. Ничего подобного за этим человеком не числится, ни бегства, ни наезда. Кроме алкоголизма, самого страшного, правда, когда больного человека больным не считают, потому что на улице не валяется и стекол не бьет, только одно непрерывное против самого себя преступление совершает! — ничего другого за ним не числится. А ведь он пишет, что бежал, оставив у инспектора права! Документ! Это что, «математическое доказательство» или Эрнст Теодор Амадей Гофман?

— Не числится? А если просчитались?

— Думаешь, нас связи этого Черновола не интересовали? Его близкие друзья, особенно друг, который умер при сомнительных обстоятельствах?

— Ты лично этим занимался?

— Всем лично даже Холмс не занимался.

— Холмс мальчишек нанимал.

— У нас, Коля, не мальчишки работают.

— Написано-то исключительно убедительно.

— Крик души, что и говорить. Черная стрела, судьба. Разве не отдает литературой? Новелла, сам говоришь.

— Крик души и литература не одно и то же. В его хаосе правда мечется. Нет, дорогой мой, это не литература. Литература штука организованная, как бы автор душу ни изливал.

— Ты говоришь — хаос. А как хаос этот к сыну попал?

Вот об этом я, признаться, не думал.

— Был адресован, — ответил я, как казалось, очевидное.

— Но не доведен до конца. В крайнем случае, черновик. Нет, в таком виде бумагу он ни из рук в руки, ни в конверте специально оставить не мог, — убежденно проговорил Мазин.

Да, это было маловероятно.

— А если был сильно пьян?

— Заимствуешь мои аргументы?

Мы поняли, что увлеклись, и охладились немного холодным квасом.

— Я думаю, — сказал Мазин, — что эта исповедь попала в руки сына случайно. Но зачем он возит ее с собой?

Вопрос показался мне неоправданным.

— Он любил отца.

— Он хуже относился к матери?

— Она сама мне об этом сказала.

— А как с Черноволом?

— Тут уж добрых чувств ждать не приходится. Уверен, что мальчик обрадуется, когда узнает, что этот делец, сломал себе шею.

— Утонул, ты хочешь сказать?

— Мог и в полном смысле сломать, когда упал с пристани.

— Все может быть, все может быть, ну а пока, ребята, где нам раздобыть хоть на затяжку табака!

— Недостающую информацию?

— Вот именно.

— Хочешь вызвать Анатолия?

— Ни в коем случае.

— Сам же сказал, что он может многое знать.

— Тем более.

— Смеешься?

— Отнюдь. Тот, кто много знает, может и скрыть немало. Нужно, чтобы парень сам захотел говорить. Я спросил у тебя, зачем он хранит бумаги, в которых отец фактически называет Черновола преступником и виновником своей смерти? Мальчик очень любит отца — твой ответ. Правильно. Но почему он не пошел к нам с этой бумагой? Только не спеши, пожалуйста, с ответом, который на поверхности. Мальчик не хотел пачкать доброе имя отца, ведь, отец умер неразоблаченным.