— Не помешаю законному отдыху?

— Наоборот. Тебя-то мне и не хватает. Ведь ты все знаешь!

Я усмехнулся, вспомнив Ирину.

— Все, кроме жизни.

— А… Под впечатлением? — понял меня Мазин. — Тем более. Гимнастика для ума. Тридцать четыре по горизонтали — дом для приезжающих. Трудный вопросик, а?

— Я вижу, ты в хорошем настроении.

— Что, не по зубам? Девять букв. Предпоследняя — ц.

— Игорь, мне не до шуток.

— А все-таки?

— Ты где живешь?

— В отеле. Не подходит… Постой, постой, неужели гостиница?

Мазин совершенно серьезно пересчитал буквы и вписал слово в клетки.

— Вот теперь другое дело. Приятно чувствовать себя эрудитом. Ну, с чем пришел? Вижу, не с пустыми руками. Вечно ты мне работы подбрасываешь. Ну, ладно, делись впечатлениями.

Он неохотно закрыл журнал, полюбовавшись напоследок на жирафа на четвертой странице обложки.

— Жираф Петя — достопримечательность зоопарка города Чимкента. Каков? Такой важный, а позволяет себя называть запросто — Петя!

— Жираф большой, ему видней.

— А тебе что открылось?

— Ее нужно лечить.

— Не преувеличиваешь?

— Нет, это серьезно.

И я рассказал, что услышал.

Пока я говорил, Мазин постукивал пальцами по журналу.

— Итак, ты ей не поверил и считаешь больной?

— Что значит — считаю? Это же, извини меня, бред. Разве у нас похищают детей? Да и зачем? Кровная месть? Вендетта? Сицилия или Корсика?

— По-твоему, мальчику ничего не угрожает?

— Наоборот! Состояние матери — вот реальная угроза. Ей нужно как-то помочь… Это сплошь запутавшийся человек.

— В чем запутавшийся?

— В жизни. Я слушал ее и чувствовал собственную вину. Факт, что между воспитанием и реальностью у нас образовался зазор — ой-е-ей! Молодежь вступает в жизнь незакаленной, если хочешь, даже дезориентированной…

Мазин приподнял руку, останавливая мою речь.

— Все правильно. Школьная реформа в центре внимания общественности. Но боюсь, мы сейчас всех проблем не решим. Давай возьмем поуже. Одного человека. Ирину. Запуталась она в жизни, безусловно. Но нужно отделить путаницу в мыслях от путаницы в поступках.

— Легко сказать. Мысли такие, что не поймешь поступков.

— Ничего. Поступки все-таки штука реальная.

— Откуда нам знать, что она говорила реального, а что больное воображение?

— Ну, начнем с малого. Она сказала, ей звонят в полночь?

— Ровно.

— Вот и проверим, позвонят ли сегодня.

Мазин протянул руку к часам, лежавшим на тумбочке у дивана.

— Сейчас я этим займусь, а ты иди домой, а то всю ночь продискутируем. Утром решим, от какой печки танцевать.

Я послушался Мазина, но спал в ту ночь неважно, мерещилось во сне нелепое: люди, которых я никогда не видел и уже не увижу, потому что оба они погибли, — Черновол и Михалев. Оба совершенно взрослые сидели за партой, Черновол в сером — почему-то запомнилось! — костюме и белой водолазке, а Михалев в японской черной куртке на «молнии». А у доски «милая Мариночка» диктует тщательно, почти скандируя, не только слова, но и слог от слога отделяя, помахивая в такт указкой.

Тут прозвенел звонок, и Мариночка положила указку.

— Урок окончен.

Все куда-то исчезли, а звонок продолжался, пока я не сообразил, что это не с урока звонок, а телефон мой надрывается междугородным прерывистым звоном.