— Мне адвокат тоже так говорит. Он добивается… За что меня? Я не убивала. А вы не верите?

— Это не в моей компетенции, — сморозил я крайне глупо. — Я ведь не юрист. Я насчет мальчика…

— Да зачем вам Толя? — спросила она требовательно, повысив тон.

— Мне он показался очень симпатичным… прямодушным.

— Что ж вы ему перед всем классом выговаривали?

— Учителя его позицию осуждали.

— Но вы-то для них авторитет. С каких это пор хвост собакой крутит?

Мне стало очень неловко.

— Я говорю, мальчик ваш мне понравился, но позицию он занял ошибочную.

— Так уж?

— Да, я думаю.

Ирина нахмурилась.

— А я думаю, Толька прав был. Я сама в школе училась… — Она глянула мимо меня в трюмо, что стояло у стены позади кресла, глянула, будто усомнившись в своих словах, — «да неужели? И когда ж это было!» — но, видимо, зеркало поддержало ее, — кого оно после пары рюмок не поддерживало? — и Ирина продолжила: — Сама этого Онегина проходила, пустой человек. Да его так и называли — лишний. Чего ж вы от сына хотите? Хороший лишним быть не может.

Логика в этом умозаключении, конечно, была, но ведь я не об Онегине толковать пришел. А зачем? Как объяснить, что я вину перед мальчиком чувствую и хотел бы ему полезным быть. Но, кажется, складывалось вроде бы благополучно, мальчик даже не знает о суде, занят работой, которая нравится, а мать скорее всего не виновата. Правда, доказательств не хватает, так Игорь говорил… Но разве похожа она на убийцу? А Мариночка, милая Мариночка на кого похожа? А тоже ведь вину не признает. Однако случаи разные. Впрочем, ерунда, не мне тут разбираться… Да и нечего разбираться, главное, мальчик в порядке, остается извиниться за вторжение и откланяться.

— Извините за вторжение. Нелепо получилось. Я только беспокоился о мальчике, и все.

— Не понимаю, чего вам о нем беспокоиться.

Она заметно пьянела.

— Он умный мальчик, не хотелось бы ему неприятностей.

— Каких?

Это уже пьяная настойчивость проявилась, ведь понятно было, о чем речь идет, о травме душевной в первую очередь.

— Он впечатлительный, может остро пережить, но если не знает…

— Послушайте, — перебила Ирина, — что вы меня путаете? Откуда он может знать? Почему вы все об этом? Чего допытываетесь?

Я видел, что ее раздражает не просто факт моего неуместного вторжения, но что еще, не понимал.

— Еще раз простите, пожалуйста, бестактность.

— Да при чем тут такт! Вы приходите, говорите, что от юриста… Какого юриста? Вас кто послал? Сосновский? Следователь?

— Нет, я не от юриста. Вы меня неправильно поняли, он меня не посылал.

— Но вы Сосновского знаете? Уф… фу!..

— Я вчера только познакомился с ним.

— Он Толю разыскивает?

«Господи! Она же в самом ужасном нервном состоянии, да еще пьет, в голове сумбур, мнительность, потеря реальности, все одно к одному. Она меня за какого-то сыщика принимает… подосланного. Надо же!»

— При чем тут мальчик? — настаивала Ирина.

Мы уставились друг на друга. «А есть ли мальчик-то?» — невольно перефразировал я известную фразу и тут же обозлился на себя — вот уж книжное воспитание, вечно литературные реминисценции в голове!

— При чем тут мой сын? Вы же меня обвиняете, а не его!

— Я никого не обвиняю.