|
Раздался мягкий стук, ручка двери повернулась. В лунном свете в проёме возникла худощавая фигура капитана Найдельмана. Тот проскользнул в хижину и растворился на фоне тёмного кресла. Чиркающий звук – и комната на миг осветилась жёлтым светом. Трубка ожила; тихие звуки выдыхаемого дыма достигли ушей Малина на несколько мгновений раньше, чем он вдохнул аромат турецкого табака латакия. – Коронера ещё не видно, верно? – спросил Найдельман. Молчание доктора красноречиво ответило на вопрос. Они собирались перевезти тело Вопнера на материк, но коронер – важный, недоверчивый мужчина, выехавший аж из Мачиаспорта – настоял на том, чтобы труп перемещали как можно меньше. В течение нескольких минут капитан молчаливо курил, единственным признаком его присутствия служило периодическое попыхивание трубкой. Затем Найдельман отложил её в сторону и прокашлялся. – Малин? – мягким тоном позвал он. – Да, – ответил Хатч. Собственный голос показался ему сиплым и чужим. – Трагедия нас потрясла. Всех нас. Я очень хорошо относился к Керри. – Да, – повторил Хатч. – Никогда не забуду, – продолжил капитан, – как руководил группой у острова Сэйбл. Кладбище погибших кораблей в Атлантике. Команда работала на глубине. Шестеро аквалангистов сидели в барокамере – декомпрессия после работы на двухсотметровой глубине. Там затонула нацистская подлодка с золотом. Что-то поломалось, и герметичность камеры нарушилась. Хатч услышал, как капитан ёрзает в кресле. – Можете представить, что с ними случилось. Обширный эмболизм. Разрывает на части мозг, а затем останавливает сердце. Доктор ничего не сказал. – И один из этих молодых аквалангистов был моим сыном. Хатч посмотрел на тёмную фигуру. – Мне очень жаль, – сказал он. – Я и не думал… И умолк. Я и не думал, что вы были отцом. Или мужем. В действительности, о личной жизни Найдельмана он практически ничего не знал. – Джефф был нашим единственным ребёнком. Его смерть стала для нас тяжёлым ударом, и моя жена, Аделаида, – ну, она так и не смогла меня простить. Хатч снова помолчал, вспоминая застывшее выражение на лице матери в тот ноябрьский день, когда она узнала о смерти отца. Она брала с камина фарфоровый канделябр, рассеянно протирала передником, ставила на место, а затем снова бралась за него и снова протирала, и ещё, и ещё раз – а лицо было серым, словно осеннее небо. Малин подумал, а чем сейчас занята мать Керри Вопнера. – Боже, как я устал! – сказал Найдельман, снова поёрзав в кресле, на этот раз активней, словно пытаясь заставить себя проснуться. – В нашем деле такое случается. Этого нельзя избежать. – Нельзя избежать, – эхом откликнулся Хатч. – Я не пытаюсь оправдаться. Керри знал, на что идёт, и сделал свой выбор. Так же, как и все мы. Вопреки желанию, Хатч непроизвольно бросил взгляд на бесформенную фигуру под простынёй. Тёмные пятна крови просочились сквозь ткань, образуя в лунном свете неровные чёрные дыры. Доктор задумался о том, сделал ли Вопнер на самом деле свой выбор. – Но главное, – понизив голос, произнёс капитан, – мы не должны позволить, чтобы это нас победило. Приложив усилие, Хатч отвёл взгляд. Он глубоко вздохнул. – Думаю, я чувствую то же самое. Мы слишком далеко зашли. Смерть Керри будет ещё более напрасной, если мы решим остановить работы. Мы возьмём паузу, чтобы пересмотреть технику безопасности. |
