|
Но он, казалось, пропускал всё мимо ушей, – сказала она и покачала головой. – Я никогда его не понимала, а сейчас, кажется, понимаю ещё меньше. Какой-то миг Хатч раздумывал, не рассказать ли о тревоге Найдельмана насчёт саботажника, но решил, что не стоит. Хотел поделиться информацией о найденных им документах, но решил, что и это может обождать. Вообще всё может подождать. Пусть Найдельман копает в воскресенье, раз ему невтерпёж. Сегодня выходной, чёрт побери, и всё, что нужно ему, Малину, – закончить пейзаж! – Пора браться за Маунт-Ловелл, – произнёс доктор, кивая на тёмную гору вдали. Бонтьер смотрела, как он обмакивает кисть в серый цвет, примешивает толику кобальтовой сини и кладёт на бумагу толстый мазок, за границу между небом и землёй. Затем, сняв с мольберта доску, Малин перевернул рисунок вверх ногами, выжидая, покуда свежая краска не затечёт за горизонт. Лишь после этого он снова перевернул доску и вернул её на место. – Mon dieu! Где ты этому научился? – Во всём свои маленькие хитрости, – ответил Малин, промывая щетинки и складывая тюбики в коробку. Он поднялся на ноги. – Ей надо подсохнуть. Почему бы нам не слазить наверх? Они вскарабкались на колонну повыше, под ногами захрустели ракушки. Оказавшись на вершине, Хатч бросил взгляд на реку, поверх лодок. В окрестной дубовой роще копошились птички, воздух был чистым и тёплым; если шторм и собирался, то явных признаков этого пока не было. Вверх по реке не было видно ни малейших следов человека, лишь изгибы синей воды и вершины деревьев, местами перемежающиеся лугами. Пейзаж протянулся вдаль, насколько хватало глаз. – Magnifique,[52] – сказала Бонтьер. – Что за волшебное место! – Я частенько бывал здесь с Джонни, – откликнулся Хатч. – Старый школьный учитель время от времени приводил нас сюда по воскресеньям. В последний раз мы с ним были тут за день до его смерти. – Расскажи о нём, – бесхитростно попросила Бонтьер. Хатч молча присел, и ракушки зашуршали и затрещали под его весом. – Ну, – сказал он, – ему нравилось верховодить. В Стормхавэне было не так уж много детей, поэтому мы чуть ли не всё время были вместе. Думаю, мы были друзьями – по крайней мере, когда он переставал меня мутузить. Бонтьер рассмеялась. – Он обожал всё, связанное с природоведением – ещё больше, чем я. У него была потрясающая коллекция бабочек, камешков и окаменелостей. Он знал названия всех созвездий – даже собрал свой телескоп. Малин откинулся на спину, опираясь на локти, и бросил взгляд в заросли деревьев. – Джонни добился бы в жизни чего-нибудь совершенно невероятного. Думаю, это одна из причин, по которой я так много работал, закончил Медицинскую школу Гарварда, – чтобы хоть как-то восполнить случившееся. – Что восполнить? – негромко переспросила Бонтьер. – Это была моя идея – отправиться на остров Рэгид, – ответил Хатч. Бонтьер и на этот раз не стала произносить избитые банальности, и Малин снова ощутил к ней прилив благодарности. Глубоко вдохнул, затем ещё, раз за разом медленно выдыхая. Казалось, с каждым вздохом из него выходит скрытый яд, накопившийся за долгие-долгие годы. – Когда Джонни исчез в том туннеле, – продолжил Хатч, – мне потребовалось время, чтобы выбраться. Не помню, сколько я блуждал. Если честно, вообще почти ничего не помню. Я пытался восстановить ход событий, но всё равно какой-то отрезок времени совершенно пуст. Мы карабкались вниз по туннелю, Джонни зажёг очередную спичку… И после этого единственное, что помню отчётливо – как вернулся к пирсу родителей. |
