— Я и понятия не имела…

— Но по-настоящему бедным я никогда не был, понимаете? В глубине души я не был бедняком. Мать следила за тем, чтобы я хорошо питался, и, хотя я бегал повсюду в рваных, не по размеру больших штанах, бедным я не был никогда. Даже несмотря на то, что я презирал своего отца за его леность, пристрастие к негритянкам и все то, что он вытворял с матерью, бедным я не был никогда. В душе я был богачом, поскольку знал, что настанет такой день, когда я чего-то добьюсь. День, когда я смою со своего лица всю эту грязь. Бедный? Нет, бедным я никогда не был. Только слабаки бывают бедными. Слабаки и трусы.

Кара улыбнулась:

— А вы определенно не слабак и не трус.

— Если вы смеетесь надо мной, — жестко проговорил он, — то не надо.

— Я не смеюсь, — сказала она, почему-то напуганная тоном его голоса.

— Слишком много людей смеялось надо мной там, дома. Потому что у меня был поганый отец, потому что сам я был белым мусором. Джефферсон Макуэйд — бедняк с папашей-любителем негритянок и звучным именем. — Он сделал паузу. — Я заставил их перестать смеяться. Я не мог сделать это с помощью своей головы, поэтому я сделал это при помощи своего тела. Знаете, что помогло мне окончить среднюю школу и поступить в университет Джорджии?

— Что?

— Футбол, разумеется. То есть опять же мое тело. Вот тогда-то я стал со всеми на равных. На футбольном поле я уже не был белым мусором. Я был силой, а люди восхищаются силой. Никто и внимания не обратил на то, что университет я окончил с отличием, но все знали меня как героя футбольного поля. Мускулы. Голые мускулы. Шесть студенческих братств хотели заполучить меня в свои члены, целых шесть чертовых братств. А все потому, что во мне восемь футов роста, и еще потому, что на футбольном поле я устраиваю сопернику настоящую бойню. Помню, как-то раз я зажал мяч под мышкой и никто не мог остановить меня. Ничто не могло меня остановить. Да они могли проложить там новую линию Мажино, но и она бы меня не остановила. Так вот, целых шесть студенческих братств хотели заполучить Паровой Молот по фамилии Макуэйд, но я всех их послал к черту. Шестерым братствам понадобился парень, который до пятнадцати лет не знал, что такое трусы.

Кара непроизвольно рассмеялась, но тут же осеклась, заметив молчание Макуэйда. Это было внушительное, устрашающее молчание, которое росло и ширилось, подобно темной, яростной угрозе.

— Братства, — с горечью проговорил Макуэйд. — Детские забавы! Да мне в десятилетнем возрасте уже было сто лет! Всякий раз, когда из соседней комнаты доносился скрип кровати и я носом чувствовал присутствие в доме очередной негритянки, я становился старше, старше, старше! Что знают эти «братья» про то, как лежать в поле под палящим солнцем, уткнувшись лицом в грязь и пыль, и мечтать только о том, как бы вырваться из этого ада. Мечтать аж до колик в животе, но при этом твердо знать, что когда-нибудь это произойдет. Я был долговязым ублюдком из лачуги, длинноногой деревенщиной в коротковатой одежде, объектом для городских насмешек, ребенком, чей отец спит с негритянками. И вот теперь они приползли ко мне! На карачках приползли и стали упрашивать вступить в их детские клубы. Но я послал их всех к черту, и на сей раз смеялся уже я. — Он умолк, словно что-то вспоминая. — Скажите, Кара, вы когда-нибудь слышали, как смеются в маленьких городках?

— Нет, — ответила она, прислушиваясь к звуку его голоса. Когда он переставал говорить, то становился похожим на того Макуэйда, которого она знала. Вообще же в его речи сейчас был особенно заметен южный акцент. Он не старался оттачивать произносимые фразы, придавать им какую-то изысканность. Она знала и принимала одного Макуэйда; сейчас же рядом с ней стоял совершенно другой человек, который явно пугал ее.