|
Ветер продолжал безжалостно трепать ее волосы и юбку. Она чувствовала, как он набрасывается на ее лицо и обнаженные ноги, испытывая странное ощущение неизбежности. Она не хотела того, что должно было случиться, но знала, что не станет оказывать сопротивления. Она видела себя молодой, одинокой, невинной, стоящей на самом краю мира, с привкусом солоноватого поцелуя на губах. Вот так сразу — очень, очень молодой, но неожиданно прозревшей; молодой, как та девочка, которая однажды наслаждалась видом желтой бабочки, давным-давно раскрывшей крылья в местном парке.
Она едва не разрыдалась. Макуэйд неслышно подошел и встал рядом. Он не прикоснулся к Каре, но она чувствовала его присутствие, как если бы он уже овладел ею. Как ни странно, по спине ее пробежал холодок. — В этом чувствуется какая-то мощь, вы не находите? — спросил он шепотом, глядя в океанскую даль. — Грусть, — пробормотала она. — Что-то грустное. — Ничего грустного в мощи нет, — бесцветным голосом проговорил он. Они стояли и молча взирали на океан. Макуэйд все так же ни разу не дотронулся до нее, но Кара по-прежнему чувствовала его громаду позади себя. — Иногда мы выбирались в Саванну, — с некоторой ленцой и одновременно тоской в голосе проговорил он, — и только тогда я мог видеть океан. Там, где я жил, океана не было. — А что там было? — спросила Кара, не особенно интересуясь ответом, скорее просто чтобы поддержать разговор и хотя бы ненадолго оттянуть неизбежное. — Грязь, — коротко отрезал Макуэйд, причем произнес это слово так резко, что Кара подумала, будто это и начало и конец фразы. Но она ошибалась, поскольку изо рта Макуэйда полились новые горькие фразы. — В Джорджии есть места, не предназначенные для содержания свиней. В одном из таких мест я и родился. Там же меня и воспитывали. О, мой отец был замечательным человеком. — Он издал короткий, сардонический смех. — Замечательный человек, имевший всего две слабости: пристрастие к дорогим напиткам и любовь к дешевым негритянкам. Напитки он позволял себе не часто — накладно все же, — зато негритянки шли по пять центов дюжина. — Он резко остановился, словно желая стряхнуть с себя грустные воспоминания. — Ну, давайте сядем на одеяло. — Нет, — ответила Кара, — еще рано. — Но почему же? — Я не хочу. Пока. Он вышел у нее из-за спины, и их взгляды встретились. По его губам скользнула понимающая улыбка, как если бы он также понимал ее готовность уступить неизбежному и спокойно радовался этому. Его улыбка ей совсем не понравилась. Более того, от нее у Кары снова по спине пробежал холодок. — Разумеется, как скажете, — кивнул он. — А вы были… бедным? — спросила Кара, пытаясь снова перевести разговор на него. Она явно тянула время, хотя толком и не понимала, зачем это делает. — Бедным? — Казалось, он тщательно взвешивает это слово. — Вы хотите сказать, не голодал ли я? — Ну, я не знаю, что именно я… — Нет, еды нам всегда хватало, — сказал Макуэйд. — Мать заботилась об этом. Мы жили в маленькой лачуге. — Он заметил выражение ее лица. — Вас это удивляет? Да, мы жили в лачуге, я совершенно намеренно использовал это слово. Когда я говорю «лачуга», я не произношу это слово как техасец, имеющий в виду замок из сорока комнат. Когда я говорю «лачуга», я подразумеваю дерево, рубероид, разбитые окна, скрипучие кровати и вонючий задний двор. Лачуга. А лачуга есть синоним грязи. — Я и понятия не имела… — Но по-настоящему бедным я никогда не был, понимаете? В глубине души я не был бедняком. |
