Пострадал ли кто-то при этом? Нет (если не считать самих Чарли и Стива, поскольку Хенгман все равно при первой же возможности уволил бы их).

И разве случившееся не восстановило порядок на фабрике? Разве это не преподнесло всем наблюдавшим наглядный урок? Разве они не поняли, что находятся здесь для того, чтобы заниматься производством обуви, и, хотя при режиме Кана здесь было немало и прогулов, и лодырничества, и воровства, и еще много чего другого, разве они не поняли, что дни эти безвозвратно ушли и что «Титаник» — новая компания со свежей кровью, глубокими идеями, которые подчас могут кому-то показаться «крепковатыми», но теми идеями, которые обеспечат фирме рост, процветание и доминирующее положение во всей отрасли? И если это случится, разве не выиграют от этого все работники этой фабрики, вкалывающие на ней по девять часов в день — дольше того времени, которое они проводят дома, люди, которые, в сущности, черт побери, живут на этой фабрике, — разве все это не пойдет и им на пользу?

Он понимал, что речь идет о таком понятии, как общее благо. Да, какое-то время может показаться, что дела идут туго, но в конечном счете все обернется к лучшему. Работники фабрики получат достаток. Стоит только выбросить из головы этот инцидент со шлангом, и события снова становились на место, и следовало признать, что никакой такой уж особенной несправедливости не случилось. И это действительно надо было признать, если хотелось быть честным с самим собой. И с Макуэйдом.

Никакое это было не чудовище. Просто человек, занимающийся своим делом.

И все же, несмотря на все эти рассуждения, всю остававшуюся часть недели над фабрикой словно зависала какая-то смутная пелена. При всем своем желании он не смог бы дать ей определение, но она была. Скорее всего, изменилась сама обстановка. Рабочие по-прежнему занимались каждый своим делом, но атмосфера как будто сгустилась. Не слышалось былого смеха, не было подшучиваний, дружелюбных перекличек и болтовни между рабочими местами. Работа шла своим ходом, но стоило на этаже появиться кому-то в деловом костюме, как ей словно кто-то поддавал жару, а в сердца самих рабочих начинал закрадываться легкий страх, заметить который можно было разве лишь по быстрым, брошенным украдкой опасливым взглядам или резкому повороту головы. Мастера хотя и были взбешены по поводу инцидента со шлангом, все же не могли отрицать, что оба парня вели себя по-дурацки и что при случае они не смогли бы выдвинуть веских доводов против их увольнения. Они чувствовали, что руки у них связаны, и это ощущение беспомощности витало над всей фабрикой вплоть до тех пор, пока Чарли и Стив оставались мучениками в этом постепенно забываемом инциденте.

Работники помнили, что была драка, но задавались вопросом, что стало ее причиной. Кто-то вспомнил, что поводом послужил спор насчет сдельной работы и ее оплаты в сверхурочное время. Воспоминание об этом возродило в памяти распоряжение Манелли по поводу оплаты, и это заставляло их трудиться в основное время еще усерднее, поскольку с нынешних пор над «сверхурочкой» определенно нависли тучи. Но работа их теперь походила на фразу: «Ну ладно, ублюдок, я покажу тебе, кто я такой!» Раз уж лишили оплаты сверхурочной, приходилось изо всех сил трудиться в основное время. Теперь они трудились с удвоенной энергией, и за всеми их действиями можно было уловить страх, появившийся и во взглядах, и в движениях. Никому не хотелось потерять свою работу. Фабрика действительно являлась их домом, и они не хотели в одночасье оказаться на улице.

Грифф не мог не заметить изменившейся атмосферы и ритма работы фабрики. Как-никак, а одиннадцать лет работы наложили отпечаток и на его сознание. Он любил это дело, любил обувь и вообще все, что было связано с обувным производством. Фабрика, работавшая под Каном, пусть изрядно коррумпированная, да и с неважным начальством, но она все же работала и оставалась для него согревающим крылом.