– Да‑а, – согласился Чиб. – Достаточно было просто показать ее какому‑нибудь мальку, чтобы он без вопросов расстался с мелочью. А у тебя хорошая память, Майки. А как случилось, что ты занялся компьютерами?

– Я закончил школу, потом поступил в колледж.

– В общем, разошлись наши дорожки. – Чиб кивнул, потом слегка развел руками. – И вот мы снова встретились после стольких лет, и никто ни на кого не держит зла. Так?..

– Кстати, а что случилось с Донни Девлином?

Чиб прищурился:

– А тебе‑то что?

– Ничего. Просто интересно.

Чиб ответил не сразу:

– Он… уехал из города. Вообще. Сначала, конечно, вернул мне должок. А ты видишься еще с кем‑то из школьных приятелей?

– Нет, – признался Майк. – Пару раз я заходил на страницу «Школьных друзей», но не обнаружил там никого, с кем мне было бы действительно приятно общаться.

– Похоже, в школе ты был «одиноким ковбоем», верно?

Майк усмехнулся:

– Я действительно проводил много времени в библиотеке.

– Наверное, поэтому я тебя и не помню. В библиотеке я был только один раз – хотел взять «Крестного отца».

– Зачем, если не секрет? Для развлечения или… для подготовки?

Чиб снова помрачнел, но лишь на несколько мгновений. В следующую секунду он рассмеялся, оценив шутку.

Так они сидели и разговаривали – спокойно, доброжелательно, и ни один из них не заметил человека, который дважды прошел мимо окна.

Это был детектив‑инспектор Рэнсом.

5

Майк стоял у задней стены аукционного зала, почти в дверях. Лаура Стэнтон уже поднялась на возвышение и теперь проверяла работу микрофона. Слева и справа от нее были установлены плазменные экраны, на которых должны были появляться изображения лотов. Оригиналы персонал аукционного дома либо размещал на специальной подставке, либо просто указывал на них, если они висели на стенах.

Майк видел, что Лаура нервничает. Ничего удивительного: сегодняшний аукцион был только вторым, на котором она выступала в качестве ведущего, а Майк помнил, что первые торги публика оценила довольно сдержанно. Никаких новых имен на них открыто не было, ни один ценовой рекорд не был побит. Как заметил по этому поводу Аллан Крукшенк, художественный рынок мог пребывать в подобном дремотном состоянии месяцами и даже годами. Оно и понятно – ведь они находились в Эдинбурге, а не в Лондоне и не в Нью‑Йорке, и главным объектом торгов были здесь в основном работы шотландских мастеров.

«Ни Фройда, ни Бэкона здесь не увидишь», – говорил Аллан.

Сейчас он сидел в предпоследнем ряду. Ничего покупать Аллан, впрочем, не собирался – как он заявил, ему хотелось в последний раз взглянуть на внесенные в каталог картины, прежде чем они надолго – а может, и навсегда – исчезнут в частных коллекциях или корпоративных собраниях.

Оттуда, где стоял Майк, зал был виден как на ладони. В воздухе витало хорошо ощутимое напряжение – в последний раз перелистывались каталоги, штат аукционного дома занимал места у телефонов, чтобы поддерживать связь с удаленными участниками торгов. Майк часто спрашивал себя, кто эти люди на другом конце телефонной линии? Банкиры из Гонконга? Российские нувориши? Манхэттенские финансисты с кельтскими корнями, питающие слабость к высокогорным пейзажам, отарам овец и пастухам в килтах? Рок‑звезды или знаменитые актеры? Возможно, как раз в эти минуты им делают маникюр или массаж, и вымуштрованная секретарша держит на вытянутой руке трубку, чтобы покупатель мог вовремя назвать свою цену. А может, они сейчас тягают железо в личном тренажерном зале или летят куда‑то в частном реактивном самолете.