Первый мужчина внимательно рассмотрел трафарет и улыбнулся еще шире:

– Хочешь быть вторым Бэнкси?

Второй мужчина покачал головой:

– В газетах была статья: полиция не прочь побеседовать с художником, который изготовил эти трафареты.

– Это и есть проявление того самого бунтарского духа, о котором я говорил. – Первый незнакомец снова повернулся к Уэсти. Он словно ждал, что художник что‑нибудь скажет, и Уэсти не стал отмалчиваться.

– Так вы хотите, чтобы я скопировал для вас картину? – выпалил он.

– Не картину, а картины, – поправил Гиссинг. – Нам нужны копии шести работ из собрания Национальной галереи.

– И это надо сделать так, чтобы никто ничего не знал?! – воскликнул Уэсти, которому вдруг показалось, что все происходящее – просто навеянный косяком наркотический глюк. – Что же с ними стряслось? Должно быть, их украли, и администрация галереи не хочет, чтобы об этом стало известно?

– Я же говорил вам, что он умен. – Первый мужчина снова прислонил Стаббса к стенной панели. – Ну что ж, Уэсти, если ты действительно заинтересовался этой работой, давай съездим к профессору. Там ты своими глазами увидишь, что именно нам от тебя нужно…

8

В примыкающей к служебному кабинету Гиссинга студии все четверо сели каждый за отдельный стол. Профессор изредка давал частные консультации, поэтому в студии стояло несколько рисовальных станков. Секретарша Гиссинга уехала домой еще утром – он сам убедил ее взять выходной.

По дороге в училище Майк и Аллан в конце концов представились Уэсти, назвав, правда, только свои имена – без фамилий. Никакого практического смысла в подобной скрытности, однако, не было: даже если бы они назвались вымышленными именами, им это нисколько бы не помогло. Вздумай Уэсти обратиться в полицию, он непременно назвал бы фамилию профессора, а чтобы связать Гиссинга с ними обоими, не нужно было быть ни Коломбо, ни Фростом.

В глубине души Майк недоумевал, почему в квартире Уэсти Аллан в основном молчал. То ли он просто нервничал, то ли не считал возможным вмешиваться, поскольку Майк уже высказал намерение финансировать всю операцию. Деньги им действительно могли понадобиться, а необходимыми суммами располагал только он.

Например, им нужно было заплатить Уэсти – и за молчание, и за работу.

Пока, впрочем, они еще не совершили никаких необратимых поступков. Изготовление нескольких копий вовсе не означало, что они непременно должны пройти весь путь до конца. Аллан это, несомненно, понимал и все же предпочитал помалкивать, полагая, что раз Майк платит, он и должен вести переговоры.

«Сколько бы денег мне ни пришлось выложить, – сказал Майк, – картины в любом случае достанутся мне дешево».

«Мы делаем это не ради наживы», – тут же напомнил Гиссинг.

В студии было не слишком уютно. Готовясь к выходу в отставку, профессор уже убрал с полок личные вещи и книги и уложил их в картонные коробки. На столе лежала стопка непрочитанной корреспонденции, стоял компьютер и древняя печатная машинка со сферической головкой. По обеим сторонам стола, прямо на полу, были сложены еще не упакованные книги, а стопки журналов и выставочных каталогов каждую секунду грозили опрокинуться. На стенах висели репродукции картин Джотто, Рубенса, Гойи и Питера Брейгеля‑старшего – их по крайней мере Майк узнал. На одной из полок стоял пыльный CD‑плеер и несколько дисков, в основном классического репертуара. (Судя по всему, любимым дирижером профессора был фон Караян.) Жалюзи на окнах были опущены, и в студии стоял мягкий полумрак. Перед книжными полками свешивался с потолка экран для демонстрации слайдов.