|
— А тебя это сейчас должно беспокоить? — усмехнулся Селиверстов, присев рядом на корточки. — Отчего же… Ох, блин, болит зараза… Отчего же не должно это беспокоить, Вася, а? Мужики, сам Бог мне вас послал. Иначе принял бы тут постыдную смерть от рук ублюдков этих. А Бочкова-то они как… Суки… Прямо по горлу… Скоты, мать их… Салабонов тоже жалко. Несмышленыши, блин. — По ходу, таксисты на земле кончились, — усмехнулся в стороне Жуковский, имея в виду смерть Бочкова. Он в той еще жизни был таксистом. И видимо, протянул дольше всех своих коллег. Волков задумчиво посмотрел на труп Николы. Вспомнил, какой резне подверглись в первые дни после ядерного погрома эти самые таксисты. Нет, конечно, резали все и всех подряд. Инородцев, ментов, или как их там, полицаев по-новорежимному. Всех. Ну и таксистов, конечно. И Степан вспомнил столицу, родную Москву. Вспомнил, как его жена оказалась в метро, когда на двух станциях произошли теракты. В метро паника, наверху суматоха. Сотовая связь исчезла. Люди ищут своих родных, мечутся. И таксисты… У взорванных станций их скопилось неимоверное число. И если кто-то хотел куда-то поехать, то быстрее и вернее на такси. И водители называли цену. Новую, в пять или десять раз большую, чем час назад. Потом зимой были проблемы в московских аэропортах. Люди отменяли поездки, хотели назад в город. Транспорт опять в коллапсе. И снова теракт. В аэропорту. И таксисты тут как тут. Десятикратная такса. Праздник… Они наживались на двух крайностях человеческого бытия, на радости и горе. Без всякого зазрения совести. Глядя даже не на клиента, а сквозь него. Слушая свой шансон из магнитолы, постукивая массивными печатками по рулю. Хотя, быть может, в мире, где главный фетиш, он же тотем, икона и религия — деньги, по-другому быть и не могло? Нужда заставит? Но нужда заставляла делать и не такое. И когда случилась ядерная война, то в тех районах, которые еще не подверглись ударам, многие таксисты решили, по обыкновению, что настал их звездный час. Но сорвавшийся с цепи народ стал их просто убивать, отбирая машины… Вот и Бочков. Правда, по другой причине… Таксисты кончились. — Андрей, зачем ты так. Нормальный ведь мужик был… — продолжал Паздеев. — Но за то, что хоть меня спасли, спасибо, братцы… — Да ты не кривляйся, Семен, — покачал головой Василий. — Ты какого хера стрелял в меня, потрох сучий? — Что? Вась, да не стрелял я! Это они! Они суки, фанатики! Они стреляли! — заголосил Паздеев. — Сема, скажи, ты у меня копыта, хвост и длинные уши видишь? — Чего?.. — Я тебя спрашиваю, удот, видишь ли ты у меня ослиные уши, хвост и копыта? — Н…нет… я не понял… — Так какого, сука, хрена ты думаешь, что я ишак, а, мать твою?! — рявкнул Селиверстов и резко толкнул руку Паздеева, которая удерживала снег у носа. Вышло так, что Паздеев ударил себя сам. — А-аййй… Падла, что ж ты делаешь! Больно! — А мне не больно было, гниль ты подноготная?! Пулю выковыривать пришлось! Это, думаешь, не больно, ушлепок?! Семен молчал, прикрыв лицо руками. Очевидно, он думал о той ситуации, в которую попал, и о том, как теперь себя вести. — Давай я ему ухо для начала отрежу? — предложил вдруг Жуковский, склонившись над Паздеевым с ножом в руках. — Андрей, сдурел, что ли? — Селиверстов поднял на него взгляд. — Чего? Да я в книжке читал… — Иди к чертовой бабушке, Жук, со своими книжками, — возмущенно проворчал сквозь свои ладони Семен. |
