А общежития?

Образцово-показательные!

Прямо элитный кампус из трехэтажных зданий, верхний ярус которых занимали не жилые комнаты, а общественные помещения для совместных занятий. Стояли столы для игры в настольный теннис и бильярд. Чайные уголки. «Качалки» для занятий атлетикой. И многое иное.

Да и библиотека университетская расцвела как никогда.

Кроме поиска редких книг Лев оплачивал широкую практику переизданий. Находил где-то по коллекциям в России или еще где старую книгу и один в один ее переиздавал. Во всяком случае по тексту и иллюстрациям, если имелись. На латыни, на греческом, на арабском, на персидском, на китайском… да на любом, на котором находили.

И сразу тиражом экземпляров в сто или больше. Что создавало в публичной библиотеке Казанского университета не просто уникальную коллекцию книг, а еще и доступную для изучения студентами.

Ну и переводы с оригиналов.

Для чего собирали консилиумы разнопрофильных специалистов, не доверяя это дело одним лишь филологам. Чтобы смысл утрачивался минимально. Порождая каскад билингв. Да-да. Именно так. С одной стороны разворота: оригинал текст, с другой: перевод этой страницы. Специально для того, чтобы можно было уточнять смысл и в будущем корректировать ошибки переводов.

Количество книг росло просто в геометрической прогрессии, из-за чего уже шло проектирование нового большого здания библиотеки. Которое Лев Николаевич хотел видеть в несколько сказочном, возможно в готическом стиле, многоярусным, с большим количеством воздуха и света…

Кроме того, он нанимал и содержал за свой счет определенное количество экстраординарных лаборантов. Без которых интенсивность исследований не получалась бы подходящей. Преподаватели все ж таки преподавали, а студенты учились.

И да — ученых тоже переманивал, как и преподавателей. В том числе из исламского мира. В каноничном смысле, конечно, там ученых пока не имелось, но вот знатоков арабского или там персидского искусства — вполне. Филологов тоже.

Работал и с Китаем, с огромном трудом вытащив оттуда несколько ученых мужей, которые помогали с заказами литературы и описаниями всяких прочих материалов.

Оплачивал широкие эксперименты и многочисленные экспедиции. И многое, многое иное. Где-то за свой счет, где-то находя способы привлечь иные средства, как частные, так и государственные. Николай Павлович нехотя, но увеличил более чем вдвое содержание университета. А совокупный поток средств ежегодный к 1850-му году превысил государственное финансирование в семь раз. Не считая разовых вложений.

Как итог, осенью 1850-ого учебный год университет встретил с пятью сотнями студентов. Вдвое больше, чем в 1841-ом. При этом конкурс на место достигал пятнадцать к одному.

Появилась возможность отбирать лучших.

По способностям, невзирая на происхождение. При обучении только и исключительно за государственный кошт, да еще и выплачивая приличные такие стипендии за успеваемость из пожертвований. Заодно оттачивая способы фильтрации «головастиков». В широком смысле — для поиска толковых ребят среди бедняков…

С уровнями образования попроще тоже работали.

В частном порядке, так как не удавалось продавить новую программу через Николая Павловича. Казна ее пока потянуть не могла… пока.

Первая ступень выстраивалась через приходские школы.

Именно приходские.

Здесь Лев Николаевич находился в полной синергии с архиепископом, который и выступал главным драйвером этого процесса. Не имело значения какой ты веры, главное, что сеть начального образования, безусловно, была связана с православием. Не потому, что графу так уж нравилась религия, а для формирования некого идеологического единства.

Приход.

При нем школа, в которой священник и преподавал, по спущенным ему учебникам и методичкам.