— Что за религия?

— Личная. Ни работорговлю, ни наркоторговлю я не приемлю. В моем мире эта черта, переступив через которую ты больше не человек и твоя жизнь, равно как и душа больше ничего не стоит. Но вы ведь тоже никогда не занимались ни тем ни другим.

— Не только у вас есть принципы, — холодно и жестко ответил Корнелиус…

[1] Речь идет о том, что корабли целиком из железа начали строить в 1820-е. В рамках экспериментов и опытов. Долгое время считая, что в океане они не сдюжат и будут тонуть.

Часть 2

Глава 9

1849, ноябрь, 11. Москва

— Это тебе, это опять тебе, — бубнил Лев Николаевич, занимаясь предварительными подсчетами бухгалтерии.

За год.

Понятно, что еще оставалось какое-то время, но едва ли что-то могло значимо поменяться. Особенно сейчас — в отсутствии железной дороги. Как навигация закончилось, так и все. Дальше все сидят по углам и живут на заготовленном заранее. Поэтому прикинуть остатки и оценить предварительные результаты уже было можно.

Зачем?

Так, в столицу же ехать придется и перед царем отчитываться. А его едва ли устроят отмазки в духе «финансовый год еще не закончился» и все такое. Николай Павлович, может, и не шибко умный, но предельно конкретный. И ужасно любит все раскладывать по полочкам.

Вот Лев и считал.

Вот и раскладывал.

А посчитать было что так как казна выделила Льву Николаевичу только железными векселями десять миллионов. Графу их просто привезли в саквояжах под расписку. А ведь были и другие источники финансирования. В том числе живыми деньгами.

И требовалось отчитаться за все.

Не до копейки, конечно.

Нет.

Просто на «белую нитку» наметать куда что ушло и что из этого получилось. Материального.

Лев нервно усмехнулся.

Ситуация была странной и смешной… в первую очередь из-за того, что он не понимал своего статуса. В какой-то мере, как ему казалось, он заменил Клейнмихеля, которому поручали строить всякие важные вещи. И денег не жалели.

Впрочем, промышленностью тот не занимался.

И многим другим…

— Лев Николаевич, — произнес, заходя Ефим. — К вам Николай Иванович прибыл. Просют принять.

— Пускай поднимается. И распорядись, чтобы чая подали с чем-нибудь.

— Сей момент. — произнес он, буквально испаряясь.

А несколько минут спустя зашел Путилов.

— Что у вас приключилось, Николай Иванович?

— Я не могу больше с этими ирландцами. Уж простите меня великодушно, но это совершенное безумие.

— Поясните.

— Они старательно избегают работ. Вот поставил двух землекопов ирландцев, так к ним третьего или даже еще двух нужно ставить, чтобы они уже копали землю. Иначе по очереди стану отвлекать и бездельничать.

— Любите вы их, я гляжу, — улыбнулся граф.

— Очень… глаза бы моих их не видели. Еще и пьют. Нет, не в стельку. Просто найти трезвого ирландца сложно. Постоянно хоть чуть-чуть, но приняли. Отчего навеселе, рассеяны и безалаберны.

— Вы же утрируете.

— Утрирую. Но не сильно. Больше половины происшествий по журналу так или иначе связана с ирландцами. И теперь я отлично понимаю, почему их не любят англичане.

— Враг моего врага не всегда мой друг?

— Да… если не сказать хуже.

— Хорошо. И что вы предлагаете?

— Из германских земель тоже можно брать переселенцев. И вывозить их ближе. А ирландцев в поля справлять. Пускай картошку выращивают.

— Всех?

— Большую часть.

— Может быть, вам супругу подобрать какую-нибудь яркую? Рыжую, кудрявую, страстную.