— Ты носишь его ребенка?

— Нет. Думаю, что нет.

— Мне этого достаточно.

— А что будет с ним?

— Он будет рвать и метать, — ответил Торнтон. — Но ничего не сможет сделать. Гордость не позволит ему обнародовать эту историю.

— Он двоеженец. По греческим законам он должен попасть в тюрьму. — Она вдруг засомневалась. — А что, если он развелся с этой русской?

— Он не мог этого сделать из-за ее болезни. Такой процесс нельзя возбудить. В Англии это невозможно. — Он вспомнил о коллеге из музея, которому пришлось поместить жену в частный сумасшедший дом в Хокстоне. — Стал бы он держать ее так близко на попечении своих слуг, если бы давно развелся? Все кончено, София. Ты больше не увидишься с ним.

Во время разговора они постепенно сближались. Они могли бы коснуться друг друга, но не коснулись.

— А твоя работа?

— Моя работа здесь закончена. Я уверен, что смогу воспроизвести по памяти множество символов, но что это за свидетельства? Их можно счесть плодом разыгравшегося воображения. У меня нет ни доказательств, ни записей.

— Но ведь ты можешь рассказать о том, что ты видел.

— Это было бы глупо, София. И Оберманн меня бы засмеял.

— Ты думаешь, он намеренно все уничтожил?

— В противном случае, как ты говоришь, получается слишком много совпадений. Я слышал, как занялась солома за несколько минут до того, как над нами разразилась гроза. Я уверен, что не было никакой молнии. Не видел ничего похожего. Что могло быть легче для него, чем поджечь солому, когда он увидел, что близится гроза?

— В таких обстоятельствах хватило бы зажженной свечи.

— Он наклонился и в первый раз легко поцеловал ее в лоб.

— И ты думаешь, что он подложил змею?

— Он любит наблюдать за этими змеями. Ему нравится, что они смертельно опасны.

— В камне достаточно трещин и щелей, через которые она могла вползти. Зачем убивать меня?

— Ты не понимаешь. Он ребенок. Он не выносит, когда ему противоречат. Терпеть не может соперников.

— Он не мог допустить мысли, что Троя…

— Его Троя, Александр.

— Что его Троя будет разрушена. Он видел войско гомеровских героев. Я видел племя людей совсем иной культуры, совершавших человеческие жертвоприношения.

— Для него это было невыносимо. Ведь Троя — смысл его существования.

— Что он станет делать?

— Продолжит работать. Без передышки. Когда он раскопает древний город целиком, уедет. Примется искать другое священное место.

— И будет гнать от себя мысль о табличках, словно они никогда не существовали.

— Он уже забыл о них. — София вздрогнула. — Все-таки дождь промочил нас насквозь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Оберманн занимался тем, что защищал раскопы от бушевавшей бури, целый день укладывая мешковину, сооружая укрытия из дерева и листов гофрированной жести.

— Теперь, — сказал он Лино, — пейзаж напоминает поле боя под Севастополем. Но мы сокрушили врага. — Он взглянул на обгоревшее и частично разрушенное жилище Торнтона. — Я не видел мистера Торнтона с тех пор, как разыгралась эта трагедия. Должно быть, он безутешен.

— И мы все тоже, Генрих. Кадри-бей говорит, что молния уничтожила все.

— То, что залил дождь, превратилось в грязь. Вы были у Торнтона?

— Не могу заставить себя пойти. Не могу вынести мысли, что все его надежды рухнули.