Соглашение. Свобода для Т'лан Имассов. Конец. Их души… будут уходить к Худу.

Духи родные! Она потеряла их? Потеряла Имассов? — Худ не потерпит…

— Не потерпит ли? Почему бы нет? Если у Капюшона не хватает терпения, тогда Крюпп может плясать на остроконечной голове Коля. Чего он, конечно же, не может. Ты не вернешься в то ветхое тело.

Майб оглянулась на духов. — Я состарюсь здесь? Я когда — нибудь…

Старик пожал плечами: — Не знаю, но думаю, что нет. Ты сосуд. Майб.

Сосуд… Ох, доченька, Лиса. Где же ты? Почему я не могу заглянуть тебе в глаза. Просьба о прощении — о двух концах. Она глубоко вздохнула, вкушая носящуюся в холодной, сыром воздухе сладкую жизнь. Так легко взять этот мир в себя. Она сняла один из медных браслетов, протянула ривийцу. — Думаю, это твой.

Старик улыбнулся: — Его сила верно служила тебе?

Она кивнула. — Без меры…

Ее разум наполнило чужое присутствие. Майб.

Тогг. Рокочущая сила, воля самой зимы.

Мы обитаем в этом царстве, царстве Звериных Тронов, но ты его владычица. Во мне есть некто. Смертный дух. Возлюбленный дух. Я хочу отпустить его. Мы хотим. Из этого мира. Дашь ли ты нам…

— Да. Освободите его.

Благословение.

Лишенный бога, он не может дать его. В истинной форме.

Но ведь он не мог также представить свои великие способности, что позволили смертной душе принять страдания десятков тысяч, множества существ, триста тысяч лет живших с болью и потерей.

Он видел лица. Бесчисленные лица. Высохшие, с пустыми темными впадинами глаз. Сухая, рваная кожа. Кости, блестящие между корнями мышц и сухожилий. Он видел руки, расщепленные, изрубленные, пустые — хотя призраки мечей еще обитали в ладонях.

Он стоял на коленях, озирая их ряды. Из небесной темноты лил дождь. То усиливающийся, то ослабевающий потоп сопровождали стоны, бормотание и резкий треск.

Он взирал на них. Они стояли недвижимо, склонив головы.

Но он мог видеть их лица. Каждое лицо. И все сразу.

Я принял вашу боль.

Головы медленно поднимались.

Он ощутил их, ощутил внезапно заполнившую их легкость. Я сделал все, что смог. Но этого недостаточно. Я знаю. Еще не все. Я принял ваши страдания…

— Ты принял наши страдания, смертный.

В себя…

— Мы не понимаем, как.

И теперь я оставлю вас…

— Мы не понимаем… почему.

Ибо все, что плоть моя не выдержит…

— Нам нечем отблагодарить тебя за дар.

… я заберу с собой…

— Прошу, смертный…

…так или иначе.

— Причину. Скажи. За что ты так благословил нас?

… и я…

— Смертный?

Прошу прощения, сиры. Вы хотели узнать обо мне. Я… я смертный, как вы правильно говорите. Мужчина, рожденный три десятка лет назад в Эрине. До того, как подчиниться Фенерову таинству, я носил фамилию Отанфалиан. Мой отец был суровым и скупым человеком. Моя мать улыбнулась лишь раз за все те годы, что я знал ее. Когда я уходил. Но я помню эту улыбку. Теперь я думаю, мой отец вступил в брак, чтобы обладать. Что мать была его пленницей. Я думаю теперь, что она улыбнулась, радуясь моему бегству. Думаю, уходя, я взял что-то от нее. Что-то, достойное освобождения.

Таинство. В Таинстве… я гадаю, не нашел ли я просто иную тюрьму?

— Она свободна в тебе, смертный.

Это было бы… хорошо.

— Мы не стали бы лгать тебе, Итковиан Отанфалиан. Она свободна. И улыбается. Ты рассказал, кем ты был. Но мы все еще не понимаем твоей… щедрости. Твоего сочувствия. И мы спрашиваем снова: почему ты сделал это для нас?

Сиры, вы говорите о сострадании.