— Слушайте, — обращаюсь к мужчине в халате, — Понимаете вы, это мой отец…

Я говорю об Андрее, это у меня вводная такая, но доктор все понимает по-своему и перебивает.

— А, ну так бы сразу и сказали, что это его сын! — он качает головой, глядя на Андрея, — Проходите-проходите, конечно!

Он впускает нас в палату и начинает говорить много непонятных слов. Но, в общем, ясно, что дело дрянь. Влад весь в бинтах, в каких-то трубках, голова перевязана. Андрей со всем соглашается, потом протягивает врачу документы, и тот зовет его в кабинет. Там опять начинаются вопросы про родственников, про отдельную хорошую палату, про операции. Я сижу у двери на обтянутом гладким материалом диване и понимаю только, что времени искать каких бы то ни было родных просто нет. Владу нужна срочная операция. Его сильно избили, рука сломана, ребра, еще что-то. Но самое главное — какие-то проблемы с головой. Поэтому он в коме. И понятно, что операция стоит сумасшедших денег, плюс уход и палата. Когда Андрей соглашается за все платить и подписывает кучу бумаг, доктор как-то подуспокаивается с родственниками и, думаю, уже понимает, что я не сын Влада. Да ну его на фиг!

Весь следующий день мы торчим в больнице.

— Что с ним? — спрашиваю у Андрея. — Он выкарабкается?

— Не знаю. — голос у него, как у мертвеца.

Потом опять долгие разговоры с врачами, много страшных слов и Влад, который с перебинтованной головой как будто спит. Я на него даже смотреть не могу, но еще тяжелее смотреть на отца. Он совершенно выбит из колеи, подавлен и растерян. Думаю, это потому что понимает он больше моего.

— Юр, ты езжай домой, — наконец, к концу вечера он замечает меня.

— А ты?

— Я тут побуду. Мало ли что… А тебе же в школу завтра…

— Завтра воскресенье, — говорю.

— Просто… что тебе тут сидеть.

— Я с тобой буду.

Потом он все же уговаривает меня свалить. Наверное, ему самому тяжело, когда я постоянно маячу перед глазами. А мне тоже паршиво. Я переживаю за Влада, но резонно решаю, что двум мужчинам лучше переживать отдельно друг от друга. А еще мне жутко хочется именно сейчас положить кому-нибудь голову на плечо. И отец для этого, конечно, совершенно не годится, потому что ему самому это нужно, а у него вообще получается ситуация фиговая.

Недолго думая, я зову к себе Верку. Мы почти всю ночь не спим. Я рассказываю, что произошло, Верка в ужасе сопереживает. Она сидит на полу, откинувшись на диван, и я пристраиваюсь рядом. Она улыбается и гладит меня по волосам. От этого спокойно.

— Не переживай, Юр, — говорит она, — все будет хорошо, как-нибудь наладится.

— Угу, — бурчу в ответ.

Мы засыпаем на моей кровати вдвоем, но кровать не кажется такой уж узкой. Верка забивается ко мне, как котенок, и нам надо совсем не много места, чтобы уснуть.