Сырцов осторожно улыбнулся. Мистическим образом он был в курсе всех ее душевных движений. Вместе с ней испытал он прилив мгновенного счастья, тяжелое неудобство от неуместной открытости, вместе с ней попытался взять всю тяжесть окончательных решений на себя.

Он слегка потянулся через журнальный столик и положил свою здоровенную ладонь на ее маленькое плечо. Она, порывисто склонив голову, прижалась щекой к уверенной этой ладони. Щека была нежной и упруго мягкой. Для него. Ладонь была теплой и уверенно твердой. Для нее. Прикрыла глаза, потерлась щекой о его ладонь.

- Я хочу, чтобы ты была счастливой всегда, - сказал он.

Она раскрыла глаза и ударила его голубым светом.

- Свет в окошке, - сказал он про неописуемые глаза. А потом и про нее, про Дарью. - Ты для меня - свет в окошке.

Она старалась - слишком было бы хорошо - не поверить ему:

- Если ты просто хочешь меня успокоить или просто сделать мне приятное, то не говори таких слов, пожалуйста.- Она вроде бы давала ему возможность пойти на попятный, но на самом деле втайне от самой себя тихонько приручала.

Он сейчас обо всем догадывался. И сказал то, что она хотела услышать:

- Другого я не могу сказать. - И повторил: - Ты для меня - свет в окошке.

Она обеими руками сняла его ладонь со своего плеча, осторожно перевернула ее и, рассматривая на ней плетенье линий, спросила:

- Где тут у тебя линия любви?

Он высвободил руку (Дарья обиженно вскинула на него глаза), положил ладонь себе на сердце и признался:

- Здесь.

- Там нет линий.

- Там нет линий, - согласился он. - Там - любовь.

- Я заставила тебя это сказать! - торжествующе не согласилась она, а он покорно согласился:

- Ты заставила меня это сказать. Потому что ты для меня- свет в окошке.

Она счастливо рассмеялась и спросила:

- Который час, Георгий? - Ее изящные часики были на открытом запястье, но она хотела, чтобы он определил время.

- Без десяти одиннадцать, - ответил он, не взглянув на свои наручные.

- Откуда знаешь? - удивилась она.

- Будильник за твоей головой на комоде.

На нее напал смех. Она смеялась и смеялась. До слез. Утерев слезы, она высморкалась в платочек и сказала:

- Я остаюсь у тебя. Ты хочешь этого, Георгий?

- Да, - односложно ответил он. Ей показалось этого недостаточно, и она сурово глянула на него. Он быстро произнес полный ответ: - Да, я хочу этого.

- Пусть все будет покойно и привычно, - решила она.- Как у мужа с женой. Не будем торопиться. Для начала надо убрать со стола, вымыть посуду, постелить постель...

Говоря это, она поднялась и, не откладывая дела в долгий ящик, приступила к осуществлению первого пункта только что намеченного плана: ставила на поднос чашки, тарелки, рюмки, бутылки...

- Мы и не выпили по-настоящему! - горес тно удивился он.

- А по-настоящему и не надо, - весело заявила она и, прихватив поднос, отправилась на кухню мыть посуду.

Ему оставалось выполнить последний пункт ее простого, как все гениальное, плана. Он стелил постель и ждал ее.

Где она раздобыла эту давно забытую им футболку с надписью во всю грудь: "Лав ми" (в английской транскрипции, конечно)? Футболка-ночная рубашка чуть не доходила ей до колен. Она подошла к нему, и он, склоняясь, неслышно поцеловал эти трогательно-прекрасные колени.

- Не спеши, - попросила она, нежным толчком отодвинулась от него, прошла к дверям и выключила свет.

За окном светилось здание мэрии, и он - во сне ли, наяву - спокойно наблюдал, как ее силуэт на фоне окна, освобождаясь от бесформенной футболки, обретал идеальную стройность. Силуэт двинулся, и Дарья попросила девчоночьим голосом:

- Подвинься, пожалуйста.

Он подвинулся. Находившееся на малом расстояние ее тело излучало ощутимое тепло. Даша глубоко и почти неслышно дышала.