...Не оправдало себя столь желанное поначалу пивко, только тяжело расслабило: ватные руки, ватные ноги, ватные мысли...

Попрощавшись с командой, отъезжавшей в шикарном мерседесовском автобусе (на этот матч игроки отбывали прямо с базы и там пришлось оставить личные заграничные лимузины), Константин с Главным отправились на стоянку, где их ожидали остывшие за тридцать шесть часов БМВ и "опель". Главный открыл дверцу БМВ и перед тем, как сесть за баранку, ревниво спросил:

- О чем с Толькой всю дорогу шептались?

- Обо всем и ни о чем, Иван Петрович, - в общем-то честно признался Константин.

- И пивком не угостили, паразиты! - посетовал Главный и бухнулся на сиденье.

- Дистанцию блюли! - крикнул Константин, но Главный вряд ли его слышал - не разогреваясь, рванул с места.

А Константину некуда было торопиться. Раскочегарил свой "опель" и неспешно покатил к Каширке, а по Каширке к Москве. Часы на приборной доске показывали семнадцать тридцать пять. Хорошие, правильные немецкие часы, но от нечего делать сверил их со своим сверхточным ручным швейцарским хронометром. И на них семнадцать тридцать пять.

- Тоска, брат, - повторил вслух Толины слова. Действительно, тоска. И еще разок, в голос, сказал себе: - "Кому повем печаль свою?"

Домой, в трехкомнатные свои, обставленные по всем европейским правилам фирмой, мертвые хоромы? В кабак, раз завтра выходной день?

Подъезжал к Москве. Глянул направо: желал полюбоваться страшным факелом над Капотней. Но в свете дня факел был нестрашный. С Варшавского шоссе на Серпуховскую и по Пятницкой. Потихоньку вспоминал родной городок. Улица Дзержинского. Поправил себя вслух:

- Большая Лубянка.

Куда же он ехал? Явно не домой. Медленно пробиваясь к Сретенке (остаточные пробки последних минут часа пик), он задал себе этот вопрос. На этот раз мысленно, потому что давно уже знал ответ на него.

На пятачке в Новых Горках он был в пятнадцать минут восьмого. Совсем неплохо для человека, вспоминавшего Москву. Час пятьдесят. Всего делов-то.

Приткнувшись к забору Дарьиной дачи, стоял кобринский "линкольн". Быстро же они его отремонтировали. Настроение совсем было испортилось, но... Но, но, но! Машину во двор не загнали, шофер Славик в ожидании за баранкой. Константин поставил свой "опель" в хвост "линкольну". Увидевший его в боковое зеркало Славик открыл дверцу и односложно поприветствовал:

- Здравствуйте... - Вероятно, забыл, как его зовут.

- Привет, - откликнулся Константин, вылезая из машины. Спросил, надеясь получить подтверждение своим дедуктивным выводам: - Надолго?

- Да нет. Михаил Семенович сказал, что на полчаса, не больше. Спешим, деловое свидание.

- Бежим, спешим! Бежим, спешим! - удовлетворенно спел Константин из "Вампуки" и, подойдя к калитке, позвонил. Он держал палец на кнопке звонка неотрывно, нахально будоража обитателей тихой дачи, и, только увидев заполошную Берту Григорьевну на крыльце, прекратил звон. А заполошная Берта, сильно прищурясь (близорукая, без старящих ее очков), издали по силуэту скорее почувствовала, чем узнала Константина. Нажала на что-то в стене дачи, и калитка отворилась.

- Костя! - восхитилась Берта и пропела: - Нам каждый гость дарован богом!

- Все поют, - раздраженно бормотал Константин, идя к крыльцу по выложенной дорогой керамической плиткой дорожке. - Берта поет, Дарья поет, я пою...

- О чем вы, Константин? - полюбопытствовала Берта, когда он в нарочито церемонном поцелуе припал к ее сдобной ручонке.

- Все, говорю, поют, - разгибаясь, ответил Константин. - Вы поете, Дарья поет. И обе - замечательно. Даже я запел. Не знаю, правда, как, но самому нравится.

- Мы-то поем, - согласилась Берта и сделала драматичное лицо. - А наша Даша не поет. Отказывается петь.

- Разберемся с Дашей! - бодро пообещал он.