Не самый изобретательный, не самый эффективный, но довольно приятный способ испросить прощения.

Ещё налить капельку водки…

Вот что мне категорически нельзя. Если почему-то приспичит покинуть этот мир до окончания отпущенного срока, мне достаточно выпить сто грамм. Но это то, что знаю я, а больше знать никто не должен.

— Крошка, — сказал я, — жизнь удалась!

— Ага, — сказала она. — Ты, кажется, приходишь в себя?

— Именно! И направляюсь навестить старых друзей.

Наступила тишина. Потом я услышал, как она кладёт нож на стол.

— Это то, что я думаю? — напряжённо спросила она.

Я уже подходил к вертолётной площадке.

— Ну, наверное, не совсем. Это мальчишник. Жёны и любовницы остаются в кроватках.

— Ты не оставишь меня одну! — завопила Лиса.

Интересно, подумал я, а захоти я тебя сейчас на самом деле оставить — что бы пришлось говорить? Впрочем, ничего не пришлось бы — улетел себе молча, и всё.

— Уже оставил, — сказал я. — Аривидерчи, миа памела!

Турбину запустили, винт крутился, пилот махал мне рукой, Лиса что-то кричала в трубку, я не слышал.

(Вот что она кричала: «Не оставляй меня одну! Пожалуйста! Я не могу больше одна! Ну прости меня, я была дура, я больше не буду, ну прости! Я не хотела тебя обидеть! Я никогда не буду тебя злить! Давай ещё раз про всё поговорим!..»

Но тогда я этого не слышал. А если бы слышал… Да нет, в любом случае… Мне ведь оставалось два месяца максимум. Что можно успеть за два сраных месяца?)

— А вот если бы ты знал, что тебе осталось жить… ну, скажем, месяц? Ты бы что сделал? — спросила Дашка.

Мы лежали на кусочке пляжа, зажатого между двух слоистых ноздреватых скал. Спуститься — или подняться — можно было только по крутой сыпучей тропе. Сверху нас закрывали довольно густые кусты, справа из-за скалы чуть выступал полуразрушенный волнолом с торчащей на торце арматурой. На днях я на неё чуть не напоролся.

Дашка была высокая и очень красивая, хотя эта красота вызывала что-то вроде опаски. В родове Дашки были яркие насыщенные народы: татары, армяне… У неё было только два недостатка: она была замужем и от мужа уходить не собиралась — и временами её пробивало на мазохизм. Это не совсем то, что мне нравится в женщинах. Она требовала не боли, а унижения; и это скорее притормаживало меня, чем привлекало. Но такое случалось не слишком часто, обычно — накануне разлуки. То есть не сегодня.

— Никогда не задумывался, — сказал я.

Солнце зашло за облако, похожее на исполинский рогалик. Сразу стало зябко. Был конец мая.

— Странно, — сказала Дашка. — А я часто об этом думаю. Вот — через месяц всё кончится. Всё-всё-всё. Просто погаснет. Значит, можно делать, что хочешь, тебе уже ничего не будет. Видел такое кино: «Достучаться до небес»?

— Нет.

— Ничего-то ты не видел… в кино не ходишь… А давай сходим? Разнообразим наши отношения? А то только трахаемся, и никакого духовного роста.

— О! — сказал я.

— Что значит ваше «О!»? — строго спросила Дашка, стаскивая стринги.

— Я вспомнил, где оставил свои галошики…

— …так вот, возвращаясь к теме, — Дашка, лёжа на спине, натянула стринги; это был её пунктик: всё время, за исключением самого-самого, быть в трусах.