ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

У Эйн была привычка петь, когда она готовила, голосом высоким, но совсем не противным. Она иногда довольно мило исполняла старые песни, вроде «Баллады о Ястребе, Гончей и Даме», но чаще пела свои сочинения, которые варьировались от мелодий без слов до загадочных стихов из фраз, соединённые лишь по той причине, что они рифмовались.

— Гельдиец топор поднял, — пела она, нарезая лук в котелок. — Ткачиха бежит от грозы. Мужчина встал в лодке, а охотник содрал шкуру со старой козы….

Она взяла на себя обязанности повара нашего отряда ещё на марше до Фаринсаля. До неё этой работой занимался я, пока общее мнение не склонилось в пользу более вкусных блюд Эйн. Её песни обычно вызывали улыбки среди публики из голодных солдат, ожидающих вечерней пищи, хотя всегда имелось одно исключение.

— Это была она, — сказала Тория, сурово нахмурив лоб и мрачно глядя на Эйн. — Если тебе интересно.

— Она? — спросил я, хотя понятия не имел, что она имела в виду.

— Она шла за нами. — Тория нахмурилась сильнее, и морщины у неё на лбу углубились. — Той ночью, когда мы отвезли Брюера к Ведьме в Мешке. Она возле Помазанного Капитана просто не может держать рот на замке. А теперь ты в дерьме и собираешься ехать в дикие земли, а она распевает песенки.

— Так я и думал. — Я сказал это таким беззаботным тоном, что Тория мрачно уставилась на меня.

— Стукачи не заслуживают второго шанса. По крайней мере, там, откуда я родом.

Я смотрел, как Эйн сбросила лук в котелок и принялась за мясо — большой поросячий бок, по надрезам на котором жир каскадом стекал в огонь и шипел. Дальше она напевала без слов, переворачивая шампур и посыпая верхнюю сторону смесью соли и шалфея. От разносившегося аромата в животах всех присутствующих одобрительно заурчало.

— Она уже лучше, чем раньше, — сказал я. — Её разум меньше занят позывами сделать… то, что она обычно делала. Разумеется, она рассказала капитану. Не будешь же ты винить верующего за то, что он молится? — Видя, что черты лица Тории ничуть не смягчились, я добавил: — Оставь её. Я серьёзно. Тория, если я вернусь с завтрашней экскурсии и увижу, что ей причинён какой-нибудь вред, то всё кончено.

Я мог бы сказать и больше, напомнить о моей слабости таить неразрешённые обиды, но похоже, хватило и угрозы окончания нашей дружбы.

— Хотела предложить только побить её, — проворчала Тория, отворачиваясь.

«Нет, не только». Вслух я этого не сказал. С Торией угасающий огонь лучше не ворошить. А ещё она указала на важный момент. Эйн, несмотря на все проблемы с головой, оставалась раздражающе наблюдательной.

— У тебя ещё осталось то, что нам продал моряк? — спросил я. — Не ром с бренди, а эликсир, который, как он сказал, успокаивает внутренности.

На самом деле в части облегчения моей морской болезни эликсир мало помогал, зато обеспечивал несколько часов блаженного сна без сновидений. Настолько крепкого, что когда я принял маленький глоток на пробу, Офиле наутро пришлось пинать меня, чтобы разбудить.

— Осталось почти всё, — сказала Тория, копаясь в сумке в поисках бутылки. — Мне не понравилось, как оно на меня действовало.

— Тогда сегодня тебе лучше поесть где-то в другом месте.

Я подождал, пока Эйн не начала петь более известную песню, «След Паромщика» — весёлый, энергичный мотив, которому все обычно начинали подпевать. В конце все засмеялись, и этого оказалось достаточно, чтобы вылить всю бутылку Тории в котелок, не привлекая ненужного внимания.