Изменить размер шрифта - +

– "Лучше умереть, чем жить в рабстве". Это кричали югославы, когда узнали, что принц‑регент примкнул к Тройственному пакту. То же самое кричали они, когда режим Павла был сверг нут, а договор денонсирован. А потом фюрер по своей привычке уничтожил Белград и сокрушил нашу армию. Я как верноподданный монархист находился и нахожусь в рядах югославской королевской армии.

– Жаль, что в нашем распоряжении всего лишь одна бутылка, – плотоядно облизнувшись, пробормотал полковник. – Однако вас не слишком взволновали воспоминания.

– Время лечит.

– И вы не ощущаете себя несчастным от того, что приходится воевать против собственного народа?

– А вы находите, что лучше объединиться с ним и воевать против вас? На войне завязываются странные знакомства, полковник. Возьмите себя и японцев, к примеру.

– Верно. Но все же немцы не убивают немцев.

– Зато, Бог знает, сколько раз вы делали это в прошлом. Так или иначе, морализовать бессмысленно. Повторюсь, я – верноподданный монархист. И когда эта проклятая война закончится, хочу увидеть монархию в Югославии восстановленной. Это именно то, для чего я живу. У каждого человека свое предназначение. Полагаю, я ответил на ваш вопрос, полковник?

– А можно узнать, что же сделало вас столь ревностным монархистом? – спросил Лунц.

– Мое имя, – усмехнувшись, отозвался Петерсен, – и моя кровь, В Иллирийских Альпах есть деревушка, где каждая вторая фамилия начинается с приставки «Мак». Там осели потомки шотландцев, воевавших в тех краях в одной из бесконечных средневековых войн. Мой пра‑пра‑пра‑прадед, а может быть еще десяток раз «пра», был «солдатом удачи», что, кстати, звучит чуть более романтично, чем «наемник», как говорят в наши дни. Он пришел в те места вместе с сотнями других, и, как многие из них, забыл вернуться домой.

– Интересно, где был его дом? Наверное, в Скандинавии или Англии, да?

– Меня не слишком увлекает генеалогия, полковник. Спросите любого югослава, кто были его предки хотя бы в пятом колене, и, уверяю вас, он вам не ответит.

Лунц согласно кивнул.

– Да, вы, славяне, небрежно обращаетесь со своей историей... А затем, конечно же, только для того, чтобы запутать дело, вы закончили Сандхерст[4]?

– Естественно, – ответил Петерсен. – Мой отец был военным атташе в Лондоне. Служи он в Берлине – я бы закончил академию в Мюрвике или в Киле.

– Не обижайтесь за альма матер. Я тоже имею к Сандхерсту некоторое отношение.

– Что вы подразумеваете под «некоторым отношением»?

– Нет‑нет, никакого шпионажа, контршпионажа, шифровок, дешифровок. Я там просто бывал. А вы, как я понимаю, специалист именно по этим вопросам?

– В некоторых областях знаний я – самоучка.

– Ах вот как, – несколько секунд Лунц молчал, наслаждаясь коньяком. Затем спросил:

– А что впоследствии случилось с вашим отцом?

– Не знаю. Вам должно быть известно больше, чем мне. Он просто исчез. Весной сорок первого, как десятки тысяч других югославов.

– Он также был монархистом? Четником?

– Да.

– Вы сказали, он занимал весьма важный пост. Но важные персоны так просто не исчезают. Скорее всего, вашего отца, майор, убили партизаны.

– Вероятно. Все возможно... – Петерсен неожиданно усмехнулся. – Наверное, вы решили, полковник, что я собираюсь объявить красным вендетту? Сперва попробуйте сделать это сами. Не та страна, не тот век... Ладно, – оборвал он сам себя.

Быстрый переход